Алистер Кроули.

 

ZAX

Глас десятого Эфира, именуемого ZAX

В Бездне внешней нет бытия, но из ее пустоты постоянно рождаются формы[1].

И Дьявол Эфира сего, могучий дьявол Хоронзон, восклицает громким голосом: «Zazas, Zazas, Nasatanada Zazas[2].

Я — Господин Формы[3], и от меня происходят все формы.

Я есмь я. Я затворился от всех транжир; заперто злато мое в сокровищнице моей; и всех тварей живых я взял на ложе свое, и никто не коснется их, кроме меня. Но я опален огнем, хоть и дрожу на ветру. Он ненавидит меня и мучит меня. Он хотел бы похитить меня у меня, но я затворился и насмехаюсь над ним, даже когда он томит и терзает меня. От меня происходят проказа и оспа, чума и язва, и холера, и падучая болезнь. Ах! я поднимусь до самых коленей Всевышнего, и вырву зубами фаллос его, и истолку его детородные органы в ступе, и сделаю яд из них на погибель сынам человеческим»[4].

(Тут дух стал подражать голосу Брата P[erdurabo], причем казалось, что голос исходит оттуда, где тот находится, а не из треугольника.)

«Кажется, на этом все; я больше ничего не добьюсь».

(Брат между тем сидел в тайном месте, полностью укрывшись своей черной мантией[5], в позе, именуемой «молния». На протяжении всей церемонии он не двигался и ничего не говорил.)

Затем у Писца начались галлюцинации: ему почудилось, будто перед ним стоит прекрасная куртизанка, в которую он был влюблен в Париже. И вот она стала соблазнять его нежными речами и взорами; но он распознал в том уловки дьявола и не вышел из круга.

Тогда демон расхохотался, неистово и громко.

(Писец же пригрозил ему, и демон продолжал после краткого перерыва.)

«Меня называли Богом смеха, и я смеюсь, убивая. Говорили, что я не могу улыбаться, но я улыбаюсь тому, кого хочу соблазнить, о, мой непорочный, о, тот, кто чужд искушеньям![6] Ты можешь повелевать мною силой Всевышнего; так знай, что я и впрямь искушал тебя и о том сожалею. Я смиренно склоняюсь пред великими и ужасными именами, коими ты заклял и связал меня. Но имя твое — милосердие, и я взываю к тебе, моля о прощенье. Позволь же мне подойти и склониться главою к твоим ногам, дабы стать слугою тебе! Если ты принудишь меня к подчиненью Священными именами, я не смогу ослушаться, ибо единственный шепот этих имен паче шума всех моих бурь. Так позволь, я приближусь к тебе на коленях, и поклонюсь тебе, и вкушу твоего прощенья! Или ты не бесконечно милосерден?»

(Здесь Хоронзон пытается соблазнить Писца, льстя его гордыне. Но Писец не поддается искушению и повелевает демону продолжать речь об Эфире. Демон снова немного помедлил.)

«Хоронзон не имеет формы, ибо он — создатель всех форм; он меняет обличья одно на другое так быстро, как только сочтет полезным, чтобы скорей соблазнить того, кого он ненавидит, — всякого слугу Всевышнего.

Так он может принять облик прекрасной девы, или мужа, святого и мудрого, или ползучей змеи, приготовившей жало свое[7].

Будучи тем, кто он есть, он — никто; ужас тьмы, слепота ночи и глухота аспида, и безвкусность затхлой стоячей воды, и черное пламя ненависти, и вымя кошки, порожденной слизью; он — не единая вещь, а многие вещи. Но, несмотря на все это, муки его вечны. Вот, он корчится нагим на песках преисподней, и солнце палит его тело, и ветер жестоко пронзает его до костей, сухой резкий ветер, и жажда его истомила. Дай мне, молю, хоть каплю воды из чистых райских ручьев, дабы я утолил свою жажду!»

(Писец отказывает в этой просьбе.)

«Плесни мне воды на голову! Я не могу продолжать!»

(Последние слова донеслись из треугольника и были произнесены обычным голосом Брата — Хоронзон вновь решил подражать ему. Но принять облик Брата он так и не смог — что совершенно необъяснимо! Писец устоял против этой попытки вызвать у него жалость и заклял демона именами Всевышнего, дабы тот продолжал. Тогда Хоронзон попытался поколебать верность Писца. Последовал долгий обмен репликами. Писец проклял демона Священными Именами Бога и силой Пентаграммы[8].)

«Я питаюсь именами Всевышнего! Я крошу их своими зубами и извергаю их из зада моего! И не страшна мне сила пентаграммы, ибо я — Владыка Треугольника. Мое имя— три сотни, тридцать и три, и это — трижды один[9]. Будь же бдителен, ибо я тебя обману. Я назову слова, которые ты сочтешь гласом Эфира сего и запишешь, думая, будто они — величайшие тайны магической силы, но это будет лишь шутка моя над тобой».

(Тут Писец воззвал к ангелам и к Священному Ангелу-Хранителю Брата P[erdurabo]. Демон ответил:)

«Я знаю имя этого ангела — ангела твоего и ангела Брата P[erdurabo]. Все твои с ним дела — лишь завеса, под которой ты скрываешь свое грязное колдовство».

(Писец возразил, что он осведомлен лучше, чем демон, и потому не боится его; и велел демону продолжать.)

«Ты не можешь сказать мне такого, чего я бы не знал, ибо во мне — всё Знание: Знание — имя мое. Разве глава великого Змея не вознеслась до Знания[10]?».

(Писец вновь приказал Хоронзону продолжать глас.)

«Знай же что Гласа в десятом Эфире, подобного прочим Гласам, не существует, ибо Хоронзон есть Рассеянье, и он не способен сосредоточить свой разум на чем бы то ни было. Тебе не под силу одолеть его в споре, о говорливый; или тебе не велели не говорить с Хоронзоном? Он и не стал бы пытаться войти в твой круг или покинуть свой  треугольник, если б ты сам ему не сказал об этих вещах».

(Писец пригрозил демону гневом и муками ада. Демон ответил:)

«Подумай сам, о глупец, если на свете такие гнев или боль, что неведомы мне, и есть ли на свете ад, кроме как в духе моем?

Образы, образы, образы, неуправляемые, лишенные разума. Злоба Хоронзона — это не злоба какого бы то ни было существа; это само качество злобности, ибо тот, кто похваляется, говоря о себе: “Я есмь я”, — на деле вовсе не имеет “я”; и таковы те, кто пал под властью моею, — рабы Слепого, который провозглашает себя Просветленным. Ибо здесь нет центра; здесь нет ничего, кроме Рассеянья.

Горе, горе и горе — трижды тому, кто так увлекается речью, о говорливый!

О ты, написавший тридцать и две книги Мудрости, ты — чванливый глупец! Ты попрал осторожность своими речами и поддался на речи мои; ты обманут и одурачен, о ты, говоривший, будто претерпишь все! Знаешь ли ты, как близок ты к пораженью? Ибо в тебе, о Писец, нет пониманья[11] — того единственного, что может одолеть Хоронзона. И если бы ты не был защищен Святыми Именами Бога и этим кругом, я бросился бы на тебя и разорвал бы тебя на части. Ибо, если бы ты приблизился ко мне, когда я стал прекрасной девой, я сгноил бы твою плоть оспой и печень твою — язвой, и зубами бы вырвал детородные части твои. А если бы мне удалось польстить гордыне твоей и ты разрешил бы мне войти в круг, я попрал бы тебя пятою своей и на тысячу лет ты бы стал одним из червей, кишащих в моем желудке. А если бы мне удалось пробудить в тебе жалость и ты бы плеснул мне из круга хоть каплю воды, я сжег бы тебя огнем. Но я тебя не одолел.

Как прекрасны тени этих барханов!

Лучше б я умер.

Ибо я знаю, что я полон гордыни, мстителен и похотлив, и что я — такой же болтун, как ты. Ибо, когда я еще ходил средь Сынов Господних, слыхал я, что P[erdurabo] способен желать и знать, и, быть может, в конце концов овладеет искусством дерзанья, но держать свой рот на замке не научится он вовек! О ты, столь скорый на язык и столь неосторожный, ты сам вручил мне способность ко многим речам! Но вот понадобилось мне одно слово, а я не смог произнести его. Вот, я смотрю на красоту пустынной земли, но моя — та, что хотела стать моим настоящим “я” — далеко ее превосходит. Знаешь ли ты, что в душе моей — крайний страх? И таковы мои сила и хитрость, что уже сотню раз я готовился прыгнуть — и ошибался из страха. И тысячу раз мне давали отпор те, что живут в Городе Пирамид и расставляют силки мне под ноги. Знаний у меня — больше, чем у Всевышнего, но воля моя сломлена, и свирепость моя ослаблена страхом, и мне приходится вечно лишь говорить, говорить, говорить — миллионы безумных голосов роятся в моем мозгу.

С сердцем, полным диких грез,
В вымысле послушном
Мчусь с пылающим копьем
На коне воздушном
[12].

(Все это демон затеял для того, чтобы Писец перестал следить за ним и только записывал, стараясь поспеть за его словами. Он еще раньше ухитрился набросать песок на границу круга и стереть ее, и теперь только ждал удобного момента, чтобы прыгнуть. А поскольку думать быстро и непрерывно Хоронзон не способен, ему пришлось прибегнуть к цитированию.

Писец успел записать два-три слова из «Тома из Бедлама», когда Хоронзон ворвался в круг — через разрыв, образовавшийся со стороны, ближайшей к треугольнику, — и, набросившись на Писца, повалил его наземь. Последовала борьба. Писец воззвал к Тетраграмматону и силою своего гнева сумел изгнать Хоронзона обратно в треугольник, пригрозив ему Магическим Жезлом. Раздосадованный демон продолжил:)

«Все здесь — рассеяние. Здесь — лишь свойства вещей.

Десятый Эфир — это мир имен прилагательных; вещественности в нем нет».

(Хоронзон снова принял обличье красавицы, в котором уже однажды пытался соблазнить писца, — и вновь потерпел неудачу.)

«Я боюсь заката, ибо Атум страшнее, чем Ра, а Хепри-Скарабей сильнее Льва-Мау[13].

Я замерз».

(Тут Хоронзон попросил дозволения выйти из треугольника, чтобы прикрыть чем-нибудь свою наготу. Писец отказал ему и вновь пригрозил карой. Немного погодя демон продолжал:)

«Я подчиняюсь сказавшему эти слова, а почему — я не знаю. Если бы это был ты, дурачок, я разорвал бы тебя на части! Для начала я откусил бы тебе уши и нос. Я натянул бы твои кишки на скрипку на Черном Шабаше.

Хорошо ты боролся со мною в круге; ты — знатный воин!»

(На этих словах демон громко рассмеялся. Писец же сказал: «Ни один волосок не упадет с моей головы!»)

«Я вырву все твои волосы по одному! Я разорву по волоску твое тело и душу!»

(«Ты надо мною не властен», — сказал Писец.)

«Воистину властен я над тобою, ибо ты принес Клятву и связан с Белыми Братьями, а значит, во власти моей — мучить тебя, покуда ты существуешь».

(Тогда Писец сказал ему: «Ты лжешь».)

«Спроси своего брата P[erdurabo], он тебе скажет, лгу ли я».

(Писец отказался спрашивать, заявив, что демон вмешивается не в свое дело.)

«Я одолел Царство Отца и осквернил браду его; я одолел Царство Сына и вырвал Фаллос его; но против Царства Духа Святого я буду бороться и не одолею. Эти три убитых голубя — моя тройная хула на него; но от крови их песок станет плодородной землей[14]; и вот, я корчусь во тьме и в ужасе ненависти, и не могу одолеть».

(Затем демон попытался заставить Писца посмеяться над Магией, дабы тот подумал, что Магия — вздор, и отверг имена Бога, призванные защищать его; если бы он усомнился хоть на мгновенье, демон бы ринулся на него и впился бы зубами ему в затылок. Но это Хоронзону не удалось.)

«В этом Эфире нет ни начала, ни конца, все в нем смешано в беспорядке, ибо он — от тех, кто нечестив на земле и проклят в аду. И поскольку он весь в беспорядке, неважно, что напишет о нем сей неподкупный Писец цвета морской волны.

Весь ужас его будет явлен в месте ином и в другое время, через иного Писца, и этот Писец погибнет из-за того откровенья. Нынешний же Писец — не тот, кого зовут P[erduabo], — не узрит этого ужаса, ибо он затворен и не имеет имени».

(Далее последовал еще один диалог между демоном и Писцом — о том, чтобы демону было дозволено уйти, и о том, чтобы записать слово; Писец же не знал, можно ли дозволить демону удалиться. Тогда Духовидец взял Священный Перстень и начертал имя БАБАЛОН — имя победы над Хоронзоном; после чего демон утратил зримый облик и больше не проявлялся.)

(Этот глас был получен 6 декабря 1909 года, между 2:00 и 4:15 пополудни, в укромной долине, засыпанной мелким песком. Записи об Эфире были перечитаны и отредактированы на следующий день.)

По завершении Церемонии был разожжен большой костер для очищения места, а Круг и Треугольник были уничтожены.

Примечание Писца

Почти сразу же после начала церемонии сознание Писца помрачилось, и он говорил как бы не по собственной воле, а впоследствии лишь с трудом мог припомнить свои речи, иные из которых, между тем, были достаточно длинными и, казалось, связными и убедительными.

Все это время он чувствовал, что защищен от Хоронзона, и это чувство безопасности хранило его от страха, внушаемого рассудком.

Несколько раз Писец грозил проклясть демона; но прежде, чем он успевал произнести слова проклятия, демон смирялся перед ним. Между тем, слов проклятия Писец не знает.

Кроме того, здесь стоит отметить, что Писец несколько раз издавал особый магический свист, подобного которому он прежде не пробовал, и всякий раз демон, по-видимому, испытывал от этого большое неудобство и страх.

Теперь Писец понимает, что так много разговаривать с демоном не следовало; ибо Хоронзон, погрязший в путанице и хаосе своих мыслей, очень боится молчания. Именно молчанием его можно принудить к повиновению.

Он хитроумно толкует о самых разных вещах, переходя с темы на тему, и так заманивает несведущего в спор. И хотя победить Хоронзона в споре нетрудно, он отвлекает беседой внимание того, кто желает повелевать им, и тем самым одерживает верх.

Ибо превыше всего Хоронзон боится сосредоточения и молчания; поэтому тот, кто желает повелевать им, должен молча сосредоточивать волю; так он принудит демона к повиновению.

Писец знает это потому, что после получения гласа Проклятого Десятого Эфира он снова беседовал с Хоронзоном. И, непреклонно отказываясь отвечать на речи демона, он неожиданно получил искомые сведения.

Хоронзон — это рассеяние; и концентрация страшит его настолько, что он предпочтет подчиниться, нежели терпеть сосредоточенность или даже просто наблюдать за сосредоточенным магом.

Рассказ об этом последующем общении Писца с Хоронзоном можно найти в Дневнике Omnia Vincam[15].

 

© Перевод: Анна Блейз

© PAN'S ASYLUM Lodge O.T.O.

© Thelema.RU

 


 

[1] Дать хорошее метафизическое истолкование этого утверждения очень трудно. Но тому, кто воспринял эту идею, данные слова покажутся совершенно естественным выражением очевидных фактов. — Примеч. А. Кроули.

[2] Эти слова — из некоего старинного видения; говорят, что ими Адам отворил врата ада. Это традиционные слова, открывающие Бездну. — Примеч. А. Кроули.

[3] Это (как и многие последующие заявления) не следует принимать за истину. Хоронзон никоим образом не господствует ни над чем. Он — всего лишь олицетворение некоей духовной идеи, причем в куда большей степени, чем, к примеру, «Венера — Владычица Любви». Ибо Венеру можно представить себе как отдельное живое существо, Хоронзон же по сути своей — вообще не личность. — Примеч. А. Кроули.

[4] Энергия Зова собрала и связала в единый «узел» множество различных элементов, благодаря чему возник некий эфемерный комплекс, способный чувствовать и выражать свои чувства. Любая подобная Сущность, осознающая, что она в действительности не является настоящим живым организмом, и чувствующая близость неминуемого распада — весьма пугающую для ее зачаточной психики, — неизбежно одержима Страхом; а Страх порождает Боль, Злобу и Зависть. И превыше всего эта безумная ненависть направлена на гипотетического Творца, ибо тот лишил этот «узел» гипотетической Благодати Творения. — Примеч. А. Кроули.

[5] Исключительно ради скромности. — Примеч. А. Кроули.

[6] Здесь в характер демона вмешивается характер самой куртизанки, чье обличье он принял, — а она восхитительно владела искусством Иронии, равно как и Обольщения. — Примеч. А. Кроули.

[7] Говоря это, он на самом деле принимал все эти обличья. — Примеч. А. Кроули.

[8] В описании этого Эфира мы намеренно допускаем некоторые умолчания. — Примеч. А. Кроули.

[9] חורונזון = о333 = 3 х 11, а 111 = אלף = Алеф = 1. 333 — это также соответствие [греческих слов] άκρασια — «бессилие, потеря контроля» и ¢kolasia — «рассеяние». Духовидец понятия не имел об этих соответствиях; не знали о них и доктор Ди и сэр Эдвард Келли, от которых мы получили данное имя. — Примеч. А. Кроули.

[10] Даат. Следует тщательно изучить предание о «Грехопадении» и «Драконе Изгибающемся». Оно достаточно подробно изложено и сопровождено иллюстрациями в «Эквиноксе», I, 2—3 («Храм царя Соломона»). См. также «777». Проблему Бездны необходимо понять очень основательно. На этих теориях зиждется вся посвятительная система А.·.·. См. «Звезда видна» [Магия в теории и на практике, указ. соч., стр. 339—357. См. также: Израэль Регарди. Полная система магии Золотой Зари, том III. М.: Энигма, готовится к печати.] — Примеч. А. Кроули.

[11] Изначально вместо «пониманья» было записано «силы». Хоронзон то и дело использовал какие-нибудь слова, выражавшие его мысль недостаточно точно, потому что его мысли на самом деле не связаны с его речью. Обратите внимание, что он, фактически, не отличает Брата [Perdurabo] от Писца, обращаясь сначала к одному, а затем к другому в одном и том же предложении. — Примеч. А. Кроули.

[12] Отрывок из народной песни елизаветинской эпохи «Том из Бедлама»; рус. пер. А. Сергеева. «Тóмами из Бедлама» называли нищих, симулирующих сумасшествие.

[13] Мау (др.-егип. «кошка») — имя солнечного бога Ра, в ипостаси великого кота уничтожающего своих врагов.

[14] Так и случилось. Впоследствии, во время другого путешествия, я вновь посетил Бу-Сааду и обнаружил на том месте признаки растительности. — Примеч. А. Кроули.

[15] По всей вероятности, этот дневник не сохранился.