Сагатана дарует невидимость и способность мгновенно
переноситься с места на место, открывает замки, позволяет
увидеть все, что происходит в домах, и обучает всем уловкам
и хитростям Пастухов.
— Великий гримуар

Варварское истолкование

Выражение «interpretatio Grecae» («греческое истолкование») возникло в связи с тем, что древние греки классической эпохи часто перетолковывали религии, богов и языки других народов на собственный лад. Например, греческие ученые утверждали, что фракийцы поклоняются трем божествам: Артемиде, Дионису и Аресу, — тогда как в действительности это были, разумеется, греческие боги. Проблема усугубляется тем, что многие греческие боги были в свое время заимствованы у других народов. Так, например, мифы о происхождении Кибелы и — предположительно — оскопленного бога Аттиса имеют по большей части греческое происхождение, но сами эти божества — нет.

Современные исследователи фракийской культуры отмечают, что давно настало время избавиться от устаревших условностей и разработать адекватное «фракийское истолкование». На первый взгляд, попытка подойти к греческим богам с фракийскими мерками может показаться странной, но в действительности это не так. И тому имеются две чрезвычайно веские причины. Первая заключается в том, что фракийцы, как и другие варварские народы, оказали чрезвычайно мощное влияние на греческую религию и в особенности на те ее стороны, которым посвящено наше исследование. Вторая же — в том, что многие образованные жители греческих полисов в классическую и эллинистическую эпоху отворачивались от официальных культов и обращались к более древним слоям греческой религии. В результате эти архаические слои и верования, распространенные в так называемых отсталых сельских местностях, переживали бурное возрождение. И те, и другие были гораздо теснее связаны с варварскими представлениями и практиками, чем с классическими греческими. Дионис не принадлежал к числу чужеземных богов, а орфизм, скорее всего, зародился в Южной Италии, но оба эти культа восприняли немало фракийских обрядов и религиозных мотивов. Таким образом, истолкование, опирающееся на фракийские, скифские или пеласгийские мотивы, может оказаться чрезвычайно полезным — и не в последнюю очередь потому, что послужит необходимым противовесом интерпретациям, основанным только на классических источниках.

О ключевом значении Фракии для нашего исследования свидетельствует ряд признаков, уже отмечавшихся выше: тот факт, что иерофантов для Элевсинских мистерий выбирали из фракийского рода Эвмолпидов; схожее верховенство одного фракийских родов в Дельфах; фракийские влияния, обнаруживающиеся в культах Диониса и Орфея; фракийские элементы в Самофракийских и Лемносских мистериях. Фракии почти не уступает по значению Фригия с ее культом Великой Матери и ярко выраженными фракийскими влияниями в ее культуре в целом.

Греки классической эпохи обычно изображали фракийцев кровожадными варварами. Наверняка те и впрямь были великими воителями, но эту характеристику не стоит принимать за чистую монету. В гомеровском эпосе фракийцы не уступают в культурном развитии ни своим союзникам-троянцам, ни своим противникам-ахеянам. Это литературное свидетельство подкрепляется находками археологов и, в частности,  исключительно ценными предметами роскоши в захоронениях фракийских царей. К числу этих находок принадлежат древнейшие в Европе изделия из золота: конская упряжь, датируемая серединой IV тысячелетия до н.э., и золотые чаши бронзового века из захоронений рубежа XIV—XIII вв. до н.э. Во времена микенской цивилизации и предшествовавшей ей минойской Фракия уже была мощной и внушительной державой.

К началу XII века до н.э. микенская цивилизация уже начала рушиться, но фракийские племена, напротив, только расширили сферу своего влияния, основав в Малой Азии Фригийское царство. Около 1050 года до н.э., когда крито-минойская цивилизация уже фактически пала, а континентальная Греция переживала темные века, Фригия разгромила и вытеснила хеттов. На юго-востоке Фракии с XII по VI вв. до н.э. процветала могущественная развитая цивилизация, а Фракия в целом сохраняла свое влияние и силу вплоть до начала III века до н.э.

Фракийцы в тот период относились к числу самых мощных и многочисленных народов древнего мира. Они оказали огромное влияние на культуру и, в особенности, на религиозные традиции греков. Однако оценить меру этого влияния в точности нелегко. На протяжении нескольких веков европейские историки, изучавшие этот вопрос, опирались преимущественно на греческие и римские письменные источники — не в последнюю очередь за неимением фракийских, поскольку культура фракийцев основывалась по преимуществу на устной традиции. О необходимости обратиться к истории Фракии непосредственно заговорили относительно недавно — после Второй Мировой войны. Начиная с 70-х годов XX века ситуация постепенно нормализуется, но все равно наше исследование остается одной из первых попыток оценить роль фракийцев в истории западной магии.

Разумеется, как первопроходцы в этой области мы не вправе рассчитывать на многое, но интересующие нас вопросы назрели слишком давно, чтобы пренебрегать ими впредь. К сожалению, лишь немногие из современных работ на тему фракийской культуры написаны по-английски, но для понимания древнего и современного западного оккультизма фракология несравненно более важна, чем египтология или каббала. Я отдаю себе отчет, что это смелое заявление и что я оспариваю «общеизвестное» в пользу почти незнакомого. Но это «незнакомое» остается таковым отнюдь не потому, что оно не заслуживает известности. До сих пор оккультисты даже не пытались поставить под сомнение догмы (а, точнее будет сказать, псевдонаучные фантазии), закрепившиеся в науках о классической древности; одни просто принимали их на веру в угоду слепому традиционализму, другие обходили их молчанием, отказываясь от поиска корней. Поэтому всякий, кто рискнет деконструировать устоявшиеся представления об античности, обречен плыть против течения. Но сделать это все равно необходимо — несмотря на все сопутствующие трудности.

Важное место в наших дальнейших рассуждениях будет занимать и Фригия —  древняя страна на территории современной Турции, а потому стоит уделить немного внимания ее истории. На протяжении столетий размеры ее менялись, и до некоторой степени само ее название носило общий характер. Гомер отводил фригийцам земли по берегам реки Сангарий (современная Сакарья), где, согласно более поздним авторам и данным археологии, располагались царства Мидаса и Гордия. В римскую эпоху Фригия граничила с Мизией и Лидией на западе, с Галатией (в прошлом частью Фригии) — на востоке и с Вифинией — на севере. В более древние времена эту территорию населяли фракийские колонисты, которых традиционно называли бригами (откуда и произошло название «Фригия»). Новые волны фракийских завоевателей оттеснили бригов в глубь континента, хотя довольно крупные общины их сохранились в прибрежных областях между Геллеспонтом и Пропонтидой, а также в горах, известных под названиями Ида и Олимп. Эти общины поддерживали тесные связи с ионийскими колониями греков. В различные периоды указанный регион включался в состав Персидской, Македонской и Римской империй. Самым знаменитым из фригийских городов была Троя, по имени которой вся окружающая область стала называться Троадой. Фригийцы сыграли весьма значительную роль в развитии греческой культуры. Например, греческая музыка, в особенности флейтовая, имела отчасти фригийское происхождение. Кроме того, в представлениях древних греков Фригия тесно ассоциировалась с культами Диониса (Вакха) и Кибелы, Матери Богов.

 

Фракийский герой

Описания фракийской религии и магии, известные по классическим источникам, изобилуют «греческими истолкованиями». Разумеется, мы не вправе отрицать, что греческая религия тоже влияла на фракийскую и что фракийцы заимствовали у греков некоторые обычаи. Схожим образом и римское завоевание Фракии наложило заметный отпечаток на характер поздних памятников и предметов материальной культуры, связанных с фракийской религией. Некоторые из подобных находок достаточно интересны, но далеко не отражают полной картины.

Не в пример более важное место в религии фракийцев занимает божественный герой-всадник, изображений которого до нас дошло не менее трех тысяч. Этот персонаж дает ключ к пониманию не только фракийской, но и архаической греческой религии. Имени его мы не знаем: фракийцы вообще отличались чрезвычайной скрытностью в отношении божественных имен. Кроме того, в различных областях этого всадника, скорее всего, знали под разными именами. На сохранившихся подписях к поздним изображениям его называют просто героем или божественным героем. Это наряду с другими обстоятельствами доказывает, что перед нами — не просто какой-нибудь смертный воин. И хотя в иконографии божественного всадника заметны греческие влияния, сам по себе фракийский герой — фигура куда более древняя и исключительно важная для нашего исследования.

Божественный герой — персонаж сложный. Во многих отношениях он гораздо сложнее классических греческих богов. Его изображения варьируются, отражая различные стадии развития мифа, но, тем не менее, очевидно, что персонаж остается тем же самым. Иконография его невероятно устойчива, а посвятительные надписи, между тем, свидетельствуют об исключительном разнообразии функций. Иными словами, фракийский герой объединяет в одном лице великое множество ролей, что наглядно отличает его от узкоспециализированных греческих богов классической эпохи.

В ознаменование подобной многогранности фракийского героя нередко изображали трехголовым. Эта особенность характерна для изображений эллинистической эпохи, в частности тех, которые находят на территории Италии. В римскую эпоху для обозначения функций к изображению героя добавляли атрибуты тех или иных греческих или римских богов. Подобный добавочный атрибут может показывать ту особую ипостась героя, к которой обращено данное вотивное изображение, а может подчеркивать наиболее популярные в данном регионе особенности его культа. Но даже при всех этих дополнительных атрибутах традиционная иконография сохраняется: герой всегда остается характерно фракийским и по сути своей универсальным.

Предвосхищая наши дальнейшие рассуждения, отметим, что путем некоторого упрощения можно выделить два противоположных модуса, в которых проявляется фракийский герой, а именно, солярный и хтонический, которые в греко-римской мифологии представлены, с одной стороны, Аполлоном, а с другой — Дионисом или Дитом. В специализированном олимпийском пантеоне божества, обладающие двумя столь контрастными ипостасями, — большая редкость; исключение составляют только Гермес и уже упоминавшийся Дионис. Дионис входил в число трех богов, которых сами греки считали фракийскими, и не следует забывать, что это не только оргиастический бог плодородия, но бог-воитель, покоривший Индию. В сущности, именно из-за того, что герой соединял в себе функции прародителя народа и его защитника, греки отождествляли главных фракийских богов с Дионисом и Аресом. Но для того, чтобы породить народ, нужна еще и женщина — божественная мать и возлюбленная героя, и эту богиню-прародительницу греки чаще всего соотносили с Артемидой.

 

Великая Мать богов

В греческой мифологии в роли Великой Матери богов выступает Рея, критская богиня земли. Она почиталась как источник плодородия людей, животных и растений. Гесиод называет ее дочерью Урана и Геи, то есть Неба и Земли. Рея — жена Кроноса и мать многих олимпийских богов: Гестии, Деметры, Геры, Аида, Посейдона и Зевса. Кронос предвидел, что его лишит власти родное дитя, а потому пожирал всех своих детей одного за другим, как только они появлялись на свет. Чтобы спасти хотя бы одного ребенка, Рея укрылась в Ликтосе на острове Крит, и там родила Зевса, а Кроносу вместо новорожденного младенца отдала камень. Гомер приводит такую же версию, хотя называет по именам лишь троих великих сыновей Кроноса — Зевса, Посейдона и Аида, разделивших между собой мир.

Гесиод верно характеризует Рею как критскую богиню, культ которой распространился по всему греческому миру и, что особенно важно, проник в Малую Азию. Там ее отождествили с Великой Богиней фригийцев — Кибелой. И это отождествление — один из важнейших ключей к «варварскому истолкованию» греческих мифов. Особенно важно то, что в свете этого фригийская Богиня оказывается матерью Зевса: Кибела считалась также праматерью фригийских царей, и ее родство с Зевсом указывает на тесную связь между царской и божественной властью. Точно такие же отношения — сыновние и супружеские — связывали фракийских царей со жрицами царского культа. Связь Богини одновременно и с Мидасом, и с его сыном Аттисом отражает характер фригийского династического культа, основанного на фракийской модели. По-видимому, та же модель дала о себе знать и в греческой легенде, повествующей о том, как Зевс, сын Реи, зачинает с ней дитя.

Отождествление критской богини с фригийской Кибелой (которую в контексте нашего исследования можно смело приравнять к Великой Богине фракийцев) придало ее культу оргиастические черты. Она почиталась как покровительница гор и лесов, а спутниками ее были обитатели этих диких мест — пантеры и львы. Она — Матерь Гор и Хозяйка Зверей. В мистериальных культах наглядно прослеживается ее связь с Дионисом и с другими богами влаги и плодородия. В сущности, буйный характер Диониса по большей части объясняется его связью с Матерью Богов.

Исследователи настаивают, что понятие «Великая Мать богов» пришло с Востока, но это не умаляет его глубинного влияния на греческую мистериальную религию — и, с другой стороны, лишь подчеркивает ту важную роль, которую сыграли в ее формировании фракийские и фригийские культы. Древнейшие женские идолы, обнаруженные на территории фракийцев, — простые одиночные фигурки, но на более позднем этапе появляются двойные, вложенные друг в друга статуэтки, наподобие тех, что были найдены в Орсое. Простейшее объяснение заключается в том, что это Мать и Дочь, соотносимые с Деметрой и Корой-Персефоной. Не случайно в Элевсине эти богини ассоциировались с Фракией. Несколькими столетиями позже возникает третий тип статуэток: Мать и Дочь, соединенные Сыном. В античной теологии сын предстает как часть матери и не лишает ее всемогущества. Примерами тому служат отношения между Кибелой и Аттисом и между Персефоной и Дионисом. Этот-то сын и возлюбленный предстает во фракийском изобразительном искусстве в виде героя-всадника.

Дочь — тоже в своем роде продолжение Матери — олицетворяет способную к зачатию девственницу, с которой герой соединяется в священном браке. К этой модели восходит орфический миф о Персефоне, зачинающей Диониса от Зевса. Схожее значение имеет и сюжет о похищении Персефоны Аидом. С той же темой мы сталкиваемся и в еще одном важном мифе — о том, как Зевс в обличье змея сходится с Реей и зачинает Деметру, затем он же порождает от Деметры Персефону и, наконец, от Персефоны — Диониса. С точки зрения орфиков, главная роль в этом тройственном союзе отводилась богине — Рее-Деметре-Персефоне. Согласно орфическому фрагменту №145, Рея стала Деметрой как мать Зевса, который, в свою очередь, зачал с ней Персефону. Далее утверждается, что ей было суждено родить от Зевса сына Диониса и что сыну этому предстояло сменить Зевса в роли царя богов. Неоплатоники сделали из этого разумный вывод, что Рея, Деметра и Персефона — это, по большому счету, одна и та же богиня, а Зевс, Аид и Дионис — один и тот же бог.

Это были глубокие таинства, и мы ни на мгновение не смеем предположить, что они имели какое-то отношение к повседневной религиозной жизни древних греков. Смысл их эзотеричен и понятен лишь тем, кто способен реагировать на нуминозное гораздо глубже и интенсивнее, чем среднестатистический верующий. 

 

Бендида

Фракийская богиня Бендида определенно оказала большое влияние на греческую религию уже в исторический период. Она ассоциировалась с Луной и охотой, а потому греки отождествляли ее и с Артемидой, и с Гекатой. Платон упоминает проводившихся в честь Бендиды ночных конных шествиях с факелами — надо полагать, весьма зрелищном элементе ее культа. Роль богини-охотницы досталась Бендиде (как и Артемиде, эфесский храм которой был тесно связан с почитанием Кибелы) по наследству от чрезвычайно древней богини, известной как Потния Терон, т.е. Владычица Зверей, и передавшей многие свои черты Кибеле. Следует отметить, что Артемиду стали связывать с Луной достаточно поздно, как и Аполлона — с Солнцем. Изначально Артемида отождествлялась с Бендидой (как с великой богиней, почитаемой в Малой Азии) как владычица лесов, ручьев и животного царства.

 

Котис

Еще одна фракийская богиня, оказавшая влияние на греков, — Котис, или Котитто.  Греки ассоциировали ее с Персефоной и Деметрой; ее праздник — Котитии — считался дионисийским и вызывал некоторое неодобрение у афинской знати. Обряды в честь Котис сопровождались музыкой и танцами и славились своей разнузданной сексуальностью. Их справляли не только в Афинах, но и на Сицилии, где участники праздничной процессии несли ветки, увешанные лепешками и спелыми плодами, которые дозволялось срывать и есть. Празднества в честь Котис прижились и в Коринфе.

 

Иерогамия и обожествление

Корни западного сексуального мистицизма следует искать отнюдь не в индийской тантрической традиции. И даже не во всех многообразных философских и религиозных системах, расцветших в эпоху позднего язычества (хотя гностицизм сыграл в его становлении не последнюю роль).  Сексуальная символика и обрядовость, вошедшие в традицию западной магии, со всей определенностью восходят к фракийским мистериям и, прежде всего, к ритуалу обожествления фракийских царей посредством иерогамии — священного бракосочетания с Матерью Богов. Посвященный династ, олицетворявший Героя, вступал в брак с девственной Дочерью — ипостасью самой Матери. Это таинство свершалось не по смерти, а еще при жизни царя, и находило выражение во многих символических актах — от свадебных обрядов до ритуальных возлияний, получавших сексуальную интерпретацию. Известна легенда о том, как царь Котис I приготовил свадебное пиршество для богини Афины и ожидал ее пришествия в брачных покоях. Это яркий пример ритуального бракосочетания между царем и богиней в контексте фракийского династического культа. И это же — свидетельство того, что в уже в эпоху «цивилизованной» Греции истинный смысл многих традиционных «варварских» обрядов оказался искажен или вовсе забыт.

Отождествление царя с хтонической ипостасью Героя становилось полным и окончательным, когда царь покидал мир живых. Фракийские погребальные обряды насыщены сексуальной символикой, примеры которой хорошо известны и признаны среди археологов: царя хоронили лицом вниз с расставленными ногами или же лицом вверх, но с железным плугом, уложенным поверх бедер. Оба эти способа погребения символизируют брак династа с богиней земли. Не исключено, что с этой же символикой связан миф о том, как Ясон в Колхиде вспахал поле Ареса железным плугом, который подарил царю Ээту сам Гефест. Кроме того, как мы еще увидим, брак Ясона и Медеи теснейшим образом связан с мистериями Диониса.

Тема посмертного бракосочетания царя с богиней почти не отражена в мифах, но тому имеется серьезная причина: этот союз мыслился как великое таинство. Мистериальные религии запрещали открыто разглашать эту тайну, однако полностью скрыть ее от непосвященных не могли — или даже не хотели. Как уже отмечалось, Кибелу отождествляли с Реей, и в силу реальных или гипотетических связей между древними фригийскими и критскими мистериями две эти богини восходили к некоему общему прообразу. Рея почиталась как жена Кроноса и мать его детей (в том числе, верховных властителей трех миров — неба, моря и подземного мира). О ней самой уже было сказано достаточно; поговорим теперь о ее супруге.

 

Кронос

О Кроносе до сих пор шла речь только как о жестоком отце богов, но теперь настало время рассмотреть другие аспекты этого божества — на первый взгляд, как будто сотканного из противоречий. Он был младшим из всех титанов — сыновей Геи, богини земли, и Урана, бога неба. Кронос оскопил своего отца серпом. От Кроноса же Рея скрывала на Крите новорожденного Зевса. Позднее Зевс возмужал и, в свою очередь, выступил против Кроноса, оскопил его и заточил в Тартаре. С этим сюжетом плохо  стыкуется второй пласт мифологии, связанной с Кроносом, хотя на определенном этапе их попытались примирить между собой, приписав Кроносу иное место заточения. В основе упомянутого второго пласта лежит представление о том, что Кронос правит той частью загробного мира, которая отведена для блаженных душ. В этой версии он предстает не жестоким тираном, как в мифе о младенце-Зевсе, а, напротив, благосклонным владыкой золотого века — первого века в мифологической истории человечества. Люди тогда наслаждались жизнью, как боги, проводя время в забавах и пирах. Они жили в радостной неге, не ведая ни скорби, ни болезней, ни старости. Им не приходилось добывать себе пищу в поте лица: земля сама щедро делилась с ними своими плодами. Роль властителя этого прекрасного золотого века Кронос сохранил за собой и в подземном мире: там он царствует на Елисейских полях или на Островах Блаженных.

Некоторые исследователи заходили в тупик при виде столь разительного контраста между двумя этими аспектами божества и пытались обособить их друг от друга, приписывая милостивому Кроносу индоевропейское происхождение, а Кроносу-тирану — какое-либо иное. С одной стороны, в хурритско-хеттской мифологии действительно встречаются мотивы, схожие с сюжетом о Кроносе, пожиравшем собственных детей, и не исключено, что они повлияли на изложение этого мифа у Гесиода. Однако Гесиод (космогония которого в остальных отношениях весьма стройна и непротиворечива) не только о жестоком, но и о милостивом аспекте Кроноса. В обеих своих ипостасях Кронос предстает и в посвященных ему обрядах. Таким образом, мы вправе утверждать, что описанное противоречие заложено в самой природе этого бога.

Один такой обряд, афинские Кронии, схожие с более известными римскими Сатурналиями, проводили после сбора урожая. Обо всех социальных различиях временно забывали: господа и рабы пировали за одним столом, а иногда, согласно некоторым свидетельствам, хозяева даже прислуживали рабам. С другой стороны, тот же праздник нередко ассоциировался с кровавыми и ужасными культовыми практиками. Мы не знаем наверняка, правда это или нет, но слухи о подобных практиках вполне согласовались с одним из аспектов этого божества. Более того, Кроноса отождествляли с некоторыми чужеземными богами, во имя которых действительно совершались жестокие, ужасающие обряды. Возможно, образ Кроноса и в самом деле сформировался под влиянием малоазиатских культов и архаических религий, но, так или иначе, нам остается только повторить: бог этот противоречив по самой своей природе. По существу, он олицетворяет переходные состояния, в которых нарушается естественный, привычный порядок вещей. Поэтому и праздник в его честь сочетал в себе безудержное веселье, с одной стороны, и чудовищную жестокость — подлинную или воображаемую — с другой.

В характере Сатурна — римского эквивалента Кроноса — преобладает милостивый аспект. Греки в эллинистическую эпоху стали ассоциировать Кроноса с «хроносом», то есть временем, а римляне независимо от них связывали Сатурна с календарями, сезонными событиями и праздниками, их знаменующими. Кроме того, и Сатурн, и Марс приобрели у римлян более высокий статус и более развитый культ, нежели их греческие эквиваленты, Кронос и Арес. На мой взгляд, это свидетельствует о том, что римская религия сохранила более тесную связь со своими архаическими истоками, чем религия классической Греции. Иначе говоря, в Греции классического периода древние мифологические мотивы были перетолкованы или попросту забыты, тогда как в Риме многие из них сохранились в своем исконном виде. Так, римляне продолжали чтить Марса не только как воина, но и как защитника, пастуха и покровителя границ, а греческий Арес (подобно египетскому Сету) утратил эти функции.

Чтобы прояснить ситуацию с Кроносом, присмотримся повнимательнее к его отношениям с критским Зевсом. Вообще говоря, одно божество нередко может выступать как определенный модус другого, не отождествляясь с ним полностью. Зевс-младенец не может быть царем богов; но место царя богов пустовать не должно, и его в некотором смысле занимает Кронос, оказываясь — в определенном, частном отношении — тем же Зевсом, только взрослым. Фактически, в этом мифе Кронос замещает Зевса-отца, потому что последний не может быть чудовищем, преследующим самого себя (или другого юного бога, в роли которого обычно выступает Дионис) во младенчестве. Тем не менее, мотив бога-младенца, которому предстоит свернуть своего отца, сохраняется и в некоторых мифах, отводящих Зевсу роль старшего бога: достаточно вспомнить о том, как Зевс удачно избежал этой неприятной ситуации, выдав Фетиду замуж за смертного Пелея, который и стал отцом Ахилла — сына, превзошедшего отца.  Таким образом, хоть это и кажется невозможным, в определенном смысле Зевс все-таки и есть то самое чудовище, хотя и скрытое под маской другого божества — Кроноса. Ведь если юного бога не убьют, его почитатели не смогут съесть его и тем самым слиться с ним воедино. Но, даже умерев, он продолжает жить, становится царем богов и побеждает воплощение ужаса — то самое, которое и есть он сам. А мы, разорвавшие его на части и пожравшие его тело, снова и снова выходим на ночную охоту — то ли за этим пропавшим ребенком, то ли за его убийцами.

Погибший бог или умерший царь — одновременно тождественный и нетождественный прекрасному юному герою — сочетается браком с богиней и становится владыкой подземного мира, нимало не проиграв в своем статусе. Очень наглядно это видно на примере мифа о посмертной судьбе Ахилла, который становится царем на Островах Блаженных и получает в жены Елену Прекрасную или Медею. Точно так же на Елисейских полях воцаряется Кронос или Сатурн. Сила, дарующая божественность в загробном мире, обычно изображается в змеином обличье, и она не только возводит царя в ранг божества, но и укрывает его лицо маской ужаса. Об этом ужасе, неизменно сопутствующем властителю подземного мира, мы нередко забываем, когда речь заходит об Осирисе. Мы помним, что этот египетский бог воссоединился со своей женой после смерти; мы помним, что другой бог, погубивший его, опасный и смертоносный, преследует теперь младенца-Хора. Мы помним, что Осирис правит мудро и справедливо… но мы забываем о том, что он повелевает полчищами мертвецов.

Римский Сатурн, как и греческий Кронос, —  чрезвычайно сложный персонаж. В Древнем Риме его праздник был невероятно популярным и сохранял в неизменности многие архаические черты. Тит Ливий пытался доказать, что Сатурналии зародились в 496 году до н.э., но это, скорее всего, лишь приблизительная дата, в которую гораздо более древняя традиция вобрала в себя элементы греческого культа. Предполагают, что имя Сатурна происходит от satus — «сев» (и это тот же корень, что и в знаменитом магическом квадрате SATOR), но это кажется странным, если рассматривать Сатурна как властителя золотого века, когда у людей не было нужды в земледелии. Гипотеза об этрусском происхождении этого божества кажется гораздо менее достоверной, чем вышеизложенная фригийская или критская версия. Сатурну изначально был посвящен Капитолийский холм — важнейшее культовое место в римской религии. Поэтому самое разумное — считать Сатурна исконно италийским богом, культ которого впоследствии несколько изменился под влиянием греческих обычаев. При этом нельзя утверждать, что заимствования повлекли за собой какие-то радикальные перемены: они лишь отчетливее выявили некоторые свойства, уже присущие этому богу. Так, обычай укладывать статую божества на ложе для ритуальной трапезы римляне переняли у греков не только применительно к Сатурну, но и к другим богам; однако тот факт, что жертвы Сатурну стали приносить на греческий манер, с непокрытой головой, свидетельствует не о рабском подражании грекам, а об инверсии традиционных обычаев, вообще характерной для культа этого бога.

Празднества Сатурна начинались 17 декабря и продолжались семь дней, несмотря на все попытки некоторых императоров сократить Сатурналии. В первый день праздника статую Сатурна, которая весь год стояла связанной, торжественно освобождали от пут. На седьмой день Сатурналий приходился еще один праздник — Сигилларии (любопытно, что дух из иерархии «Истинного гримуара», управляющий зимним солнцестоянием, носит имя Сегаль). На время Сатурналий сословные различия упразднялись в известных рамках, а обычаи выворачивались наизнанку. Многие в эти дни ходили в войлочных шапках, символизирующих освобождение. Рабы шумно веселились и с криками бегали по улицам, не опасаясь, что будут за это наказаны. Им дозволялось насмехаться над хозяевами, а хозяева в дни Сатурналий сначала подавали пищу своим рабам, а затем уже ели сами.

В последний день празднеств римляне обменивались подарками. Традиционным подарком служила глиняная голова — символическое замещение жертвы, которую приносили Сатурну в более древние времена. К подаркам прилагались поздравительные надписи, зачастую стихотворные. Кроме того, в последний день Сатурналий принято было зажигать свечи в честь Сатурна, и это можно истолковать как акт симпатической магии, поскольку на то же время года приходилось возрождение Солнца Непобедимого (Sol Invictus). Как нетрудно заметить, многие элементы этих праздничных обрядов сохранились в современных традициях, окружающих Рождество.

Итак, на эти семь дней Сатурн или Кронос снова приходит к власти и поднимается выше Зевса, которому он предшествует и в последовательности веков человечества, и в порядке планет, соответствующих дням недели. Он одновременно и Владыка Анархии, и глава планетного ряда, а его эсхатологический аспект свидетельствует о том, что в интересующей нас тематике этот бог занимает чрезвычайно важное место.

Гоэтическая галерея: варвары

Косинг

Косинг был царем и жрецом фракийских племен кебрениев и сикебоев. Как уже говорилось, фракийский царский культ сыграл немаловажную роль в развитии греческой мистериальной традиции, несмотря на то, что от некоторых его элементов в классическую эпоху старались отмежеваться. Например, некоторые фракийские ритуалы включали в себя ярко выраженную сексуальную составляющую, тогда как в олимпийском культе жриц-прорицательниц обязывали хранить целомудрие.  Вакхические обряды, имевшие фракийское происхождение, были признаны официально, и все же время от времени вызывали недовольство властей и различные обвинения (среди прочего, в сексуальной распущенности).

С другой стороны, среди фракийских жрецов были аскеты, вегетарианцы и приверженцы целибата, известные, в частности, благодаря тому, что их сравнивали с пифагорейцами. Элевсинские мистерии, по преданию, основал фракиец Евмолп, положивший начало целой династии иерофантов. Этот жреческий род просуществовал около сто лет, что само по себе удивительно: ведь иерофанты, вступая в должность, приносили обет целомудрия. Чтобы в ходе обрядов у иерофанта не возникало никаких мыслей о сексе, ему предписывалось смазывать половые органы соком болиголова.

О том, какую важную роль сыграл в истории мистерий царь-жрец Косинга, упоминает Мирча Элиаде. По словам македонского писателя Полиэна, жившего во времена времена Марка Аврелия, Косинга угрожал подняться на небо по лестнице и пожаловаться богине Гере на возмутительное поведение своего народа. Мотив восхождения по лестнице типичен для шаманских обрядов, знакомых, судя по всему, не только фракийцам, но и грекам: предполагают, что ритуальное восхождение на небеса составляло часть орфического посвящения. Что касается племени кебрениев, то оно фигурирует в числе фракийских племен, переселившихся в Малую Азию: в окрестностях Трои имелись городок Кебрения и река Кебрен.

 

Абарис

Скифу Абарису, жителю Гипербореи, Аполлон подарил чудесную стрелу, при помощи которой он мог летать по воздуху, куда пожелает, и изрекать пророчества. Этот образ перекликается с мотивами сибирского шаманизма, в котором душа также может путешествовать верхом на стреле. По преданию, Абарис обходился безо всякой земной пищи: на землях Греции, которую этот чудотворец посетил в одном из своих путешествий, он ни разу не прикоснулся к еде. Говорят также, что он изгонял моровые поветрия и предсказывал землетрясения. В диалоге Платона «Хармид» он упоминается наряду с Залмоксисом как врачеватель: «…если тебе уже присуща рассудительность, как сказал Критий, и ты достаточно разумен, ты не нуждаешься в этом случае ни в каком заговоре – ни в Залмоксидовом, ни в том, какой есть у Абариса-гиперборейца, но нужно просто дать тебе лекарство от головы; если же тебе кажется, что ты нуждаешься в заговорах, то надо произнести заговор до приема лекарства»[1]. Абарис учил поклоняться Аполлону Гиперборейскому и, по преданию писал религиозные поэмы; одна из них повествовала об истории оракулов в различных странах, которые он посетил, другая — о странствиях Аполлона среди гипербореев, а третья — о свадьбе бога реки Гебр (фракийской золотоносной реки, два устья которой выходят в море напротив острова Самофракия и в воды которой, согласно мифу, была брошена голова Орфея). Абарису приписывается основание храма Персефоны в Спарте. Говорили, что еще до Троянской войны он построил там палладий, в котором хранились кости Пелопса. У Корнелия Агриппы Абарис упоминается как гиперборейский маг.

 

Залмоксис

Залмоксис, или Залмоксид, был божественным царем фракийского племени гетов, обитавшего в нижнем течении Дуная. В классическую эпоху его описывали как религиозного реформатора, перенесшего греческие обычаи во Фракию. Это типичный пример процесса «греческого истолкования», выворачивающего подлинные процессы наизнанку: с его помощью объяснялось, откуда у фракийцев взялись представления, схожие с пифагорейскими. Тем самым происхождение этих идей приписывалось грекам, а на долю варваров оставалась лишь роль подражателей. В русле греческой интерпретации Залмоксиса иногда называли рабом Пифагора, хотя в действительности Пифагор жил позже. Согласно этой легенде, Залмоксис сопровождал своего хозяина в путешествии в Египет, а позже вернулся во Фракию и построил там пиршественный чертог, в котором преподавал учение о бессмертии души. Кроме того, он построил некое подземное жилище, в котором укрылся от мира, подобно Пифагору, а через три года вернулся к людям, как бы восстав из мертвых.

К чести Геродота, сообщающего много сведений об этом деятеле, следует отметить, что он не верил в легенду о непосредственной связи Залмоксиса с пифагорейцами, но считал его человеком или богом, жившим задолго до Пифагора. Из описания Геродота явствует, что Залмоксис проводил посвятительные обряды, во многом схожие с греческими мистериями, и проповедовал учение, близкое пифагорейскому. Пиршественный чертог, в котором он собирал своих учеников, также напоминает о пирах пифагорейской общины в Кротоне. При этом — вопреки «греческой интерпретации» —  одна из версий легенды о нисхождении самого Пифагора в подземный мир заимствована из рассказа Геродота о Залмоксисе.

Нисхождение в подземный мир и победоносное возвращение — типичный мотив посвятительных обрядов. Схожим образом, теория бессмертия души — типичный элемент учений, связанных с мистериальными религиями. Подобные верования были широко распространены среди фракийцев, убежденных, что после смерти они отправятся к Залмоксису, а впоследствии вернутся к жизни. Разумеется, на греков, уже знакомых с учением Пифагора, это не могло не произвести впечатления. В связи с этим немаловажны фракийские корни мифов о других умирающих и воскресающих экстатических богах и героях, связанных с мистериями (таких как Дионис и Орфей), поскольку Залмоксис, по мнению некоторых авторов, тождествен Сабазию. Признавая, что некоторые элементы шаманизма так или иначе проникли в греческую культуру, Элиаде, тем не менее, не причисляет Залмоксиса к греческим шаманам, но лишь отмечает тесные связи между легендами о нем, с одной стороны, и мистериальными религиями — с другой. В то же время, он признает, что в культуре, пронизанной шаманистическими традициями, Залмоксиса действительно могли почитать как бога. Платон в диалоге «Хармид» упоминает о связи Залмоксиса с искусством врачевания:

 

…подобным же образом обстоит дело и с этим заговором. Научился же я ему, когда находился там, при войске, у некоего фракийского врача из учеников Залмоксида: считается, что врачи эти дают людям бессмертие. Так вот, фракиец этот говорил, будто эллинские врачи правильно передают то, что я тебе сейчас поведал; но Залмоксид, сказал он, наш царь, будучи богом, говорит: «Как не следует пытаться лечить глаза отдельно от головы и голову — отдельно от тела, так не следует и лечить тело, не леча душу, и у эллинских врачей именно тогда бывают неудачи при лечении многих болезней, когда они не признают необходимости заботиться о целом, а между тем если целое в плохом состоянии, то и часть не может быть в порядке. Ибо, — говорит он, — всё — и хорошее и плохое — порождается в теле и во всем человеке душою, и именно из нее все проистекает, точно так же как в глазах все проистекает от головы. Потому-то и надо прежде всего и преимущественно лечить душу, если хочешь, чтобы и голова и все остальное тело хорошо себя чувствовали. Лечить же душу, дорогой мой, должно известными заклинаниями, последние же представляют собой не что иное, как верные речи: от этих речей в душе укореняется рассудительность, а ее укоренение и присутствие облегчают внедрение здоровья и в области головы и в области всего тела». Так он наставлял меня и относительно лекарства и относительно заговоров: мол, пусть никто не вздумает убеждать тебя излечить ему голову с помощью этого лекарства, если он прежде не даст тебе подлечить с помощью заговора его душу. «Ныне, — сказал он, — распространенной среди людей ошибкой является попытка некоторых из них лечить либо одним из этих средств, либо другим». И он наказывал весьма настойчиво, чтобы я не поддавался на уговоры ни богатых людей, ни знатных, ни красивых и не поступал бы вопреки этому наставлению. Я же послушаюсь его (ведь я поклялся ему, так что мне необходимо повиноваться!), и если ты пожелаешь, согласно наставлениям чужеземца, сначала предоставить мне душу, чтобы заговорить ее заговором фракийца, то я присовокуплю к этому и лекарство для головы…

 

В завершение этого краткого рассказа о Залмоксисе следует упомянуть один значительный факт из магической историографии, которым пренебрегают многие традиционные маги-церемониальщики. Корнелий Агриппа — ведущий авторитет в области упомянутой традиции — утверждал, что Залмоксис в древности был настолько знаменит, что мог соперничать с самим Зороастром за звание основоположника магических искусств («Оккультная философия», I:II). Это позволяет предполагать, что фракийские шаманы не уступали персидским и халдейским магам в могуществе и влиятельности.

 

Аристей

Эпический поэт Аристей был родом из Проконнеса —  фракийского города на одном из островов Мраморного моря, близ северного побережья Фригии. К юго-востоку от этого острова лежит Кизик, место одной из остановок на пути аргонавтов.  Годы жизни Аристея неизвестны, хотя говорят, что он был современником лидийского царя Креза (VI в. до н.э.). Предания называют Аристея чудотворцем; рассказывали, что душа его была способна выходить из тела и возвращаться по собственной воле (согласно Плинию — в образе ворона, вылетавшего у него изо рта). По словам Геродота, Аристей утверждал, что сопровождал в странствиях самого Аполлона, принимая облик вороны.

Одна знаменитая легенда повествует о том, как Аристей зашел в лавку какого-то сукновала в Проконнесе и там внезапно умер. Сукновал закрыл свою лавку и побежал с печальной вестью к родственникам поэта. Слух о смерти Аристея разнесся по всему городу, но какой-то приезжий из Кизика заявил, что совсем недавно встретил Аристея и поговорил с ним, и тот, мол, как раз сейчас направляется в Кизик. Сукновал вернулся в свою лавку и на глазах у множества очевидцев отпер дверь, но тела внутри не оказалось. Спустя семь лет после своей загадочной смерти Аристей снова появился в Проконнесе, а затем опять исчез. Он был служителем Аполлона и, по преданию, через 240 лет после своего второго исчезновения (или, по другой версии, через 54 года) учредил культ этого бога в италийском городе Метапонте, где, в свою очередь, прожил несколько лет и умер Пифагор. 

Как поэт Аристей был представителем догомеровской эпической традиции. В одном из своих сочинений он рассказывал о том, как, находясь под властью Аполлона, посетил многие города и страны. Среди прочего, он побывал в священных землях гипербореев и познакомился с аримаспами (которых отождествляют со скифами). В своей поэме Аристей описывает аримаспов как большое племя воинов, владеющее огромными табунами коней и стадами овец и коров. Сами эти воины сильны и крепки телом; волосы у них густые и длинные; при этом у них не два глаза, как у всех людей, а один-единственный, в середине лба. Живут аримаспы на берегах золотоносной реки, да и в целом земля их изобильна золотом. Их соседи, грифоны, добывают золото из-под земли, и аримаспы постоянно воюют с грифонами и похищают у них драгоценный металл.

Если вынести за скобки одноглазость и грифонов, то в этом описании нетрудно будет узнать скифов и их братьев-фракийцев. Что до мифической одноглазости, то она роднит аримаспов с кузнецами-циклопами. В мифологическом сознании так осмыслялась горняцкая лампа, призрачно светящаяся в темноте, как одинокий глаз. Некоторые современные исследователи предполагают, что речь шла о какой-то круглой татуировке на лбу, что тоже не лишено оснований: и скифы, и фракийцы татуировали свои тела. И, наконец, грифоны — распространенный мотив в культуре степных народов, не только скифов, но и мидян, и персов. Их появление в поэме об аримаспах — отнюдь не вымысел изобретательного поэта: предания о волшебных птицах, стерегущих сокровища, в той или иной форме сохранились и в литературе, и в фольклоре, и в гримуарах.

Клавдий Элиан, римский философ-софист из Пренесты, писавший по-гречески и обладавший великолепным слогом, упоминает в своих сочинениях древнюю легенду о грифонах. Грифона он описывает как существо с телом льва, белыми крыльями и могучими когтями, с черными перьями на спине и красными — на груди. Ктесий, записавший много ассирийских и персидских легенд, говорит о грифонах с фиолетовыми перьями на спине, с головой, как у коршуна, и с глазами, сверкающими, словно молнии. Они гнездятся в изобильных золотом горах, на неприступной высоте. Там они охраняют золото и из него же строят свои гнезда. Исидор Севильский помещает грифонов с их золотыми горами в Гиперборее. А слепой английский поэт XVII века, Джон Мильтон, черпавший образы не только из Библии, но и из античной мифологии, говорит об этих существах в своей собственной эпической поэме, «Потерянный рай» (II.943—947):

…Так пересекал

Болота, горы и пустыни Гриф,

Преследуя  упорно Аримаспов,

Что  золото украли у него,

Хоть россыпи он зорко сторожил[2].

 

В древнеегипетской магии (в магических целях часто обращавшейся к чужеземным источникам) крылатый грифон с телом льва — частый гость. Его изображения встречаются на жезлах II тысячелетия до н.э., а в более поздних демотических папирусах содержатся заклинания, обращенные к «грифону небесного храма».

В горняцком фольклоре Карпат грифон из преданий об аримаспах превратился в волшебную курицу. В легендах западной Трансильвании описывается золотая курица, несущая золотые яйца и живущая на вершине горы. Еще одно трансильванское предание упоминает о кладе, который стережет курица-наседка. Селение, в котором обнаружили и записали эту легенду, называлось Волкан, что наводит на мысль о древнем боге огня. Подобные поверья нашли отражение и в гримуарах, прежде всего в известном магическом руководстве под названием «Черная курица», подзаголовок которого гласит: «Курица, несущая золотые яйца». Предполагается, что эта волшебная птица помогает находить клады.

Корнелий Агриппа упоминает Аристея под именем «Атей», сравнивая его и Гермотима с лапландскими и норвежскими шаманами. Если верить легендам, Аристей действительно обладал некоторыми шаманскими дарами, такими как способность к погружению в экстатический транс, со стороны неотличимый от смерти, дар билокации и умение превращаться в птицу.

Аргонавтика III: Ясон и Медея

В начале третьей песни «Аргонавтики» Аполлоний, наконец, представляет читателям главную героиню своего эпоса — великую волшебницу Медею. Весьма уместно, что Медея впервые появляется в центральном эпизоде повествования: ведь она играет ключевую роль во всем сюжете. Именно с нее мы и начнем свой анализ третьей песни. По вопросу о том, кто была мать Медеи, античные авторы расходятся во мнениях, однако отцом ее все единодушно называют Ээта, царя Колхиды, а дедом — солнечного бога Гелиоса, отца Ээта. В самых надежных источниках — у Гесиода и Гигина — матерью Медеи названа Идия; у других авторов встречаются имена Эфира, Астеродия, Антиопа и Неэра. Медея была жрицей великой богини Гекаты, которую также иногда называют ее матерью. Кроме того, она приходилась племянницей еще одной знаменитой чародейке  — Кирке (Цирцее), сыгравшей почти столь же важную роль в «Одиссее», как сама Медея — в «Аргонавтике». Гекате, Цирцее и Медее отводится ведущее место в греко-римских мифах о магии и колдовстве. Немаловажно и вполне естественно, что эти три волшебницы тесно связаны между собой.

Прежде, чем мы обратимся к характеру и деяниям Медеи, следует внимательно изучить контекст, в котором она появляется на сцене. Особенно важна в этом отношении фигура ее отца Ээта, царя Колхиды и близкого родича богов. Как уже было сказано, Ээт — сын Гелиоса, почитавшегося как солнечный бог задолго до того, как эта функция начала переходить к Аполлону. Уже одно это свидетельствует, что эпос об аргонавтах  начал складываться в глубокой древности, еще раньше гомеровского (в котором Аполлон тоже еще не имеет ничего общего с солнцем). При этом необходимо подчеркнуть, что Ээт превосходит по статусу героев-полубогов, рожденных от богов смертными женщинами. Мать Ээта — бессмертная океанида Персеида, морская нимфа, дочь Океана. Более того, Идия, которая (по версии Гесиода и Гигина) родила Ээту детей — Медею, Халкиопу и Апсирта, — тоже была океанидой. Ээт и его семья, по существу, составляют некий пантеон в миниатюре, и это дает исчерпывающий ответ на вопрос, почему они обладают такой властью и почему боги проявляют к ним такой интерес.

Один из этих богов — Гефест. В начале третьей песни «Аргонавтики» богини Гера и Афина совещаются о том, как помочь Ясону, и приходят к выводу, что им потребуется содействие Афродиты. Соответственно, они отправляются в олимпийский дворец Афродиты, который, как напоминает нам Аполлоний, был построен Гефестом. Словно в параллель к этому эпизоду далее описывается, как Ясон и его спутники прибывают во дворец Ээта и даются диву при виде стоящего перед дворцом чудесного фонтана — еще одним творением Гефеста. И это, как мы вскоре увидим, не единственный подарок, которым Гефест осчастливил колхского царя.

Неподалеку от границы владений Ээта высится скала Прометея — божества, предания о котором тесно переплетены с мифами о Гефесте. Сам Ээт — сын солнечного бога и хозяин драгоценных сокровищ, полученных в дар от Гефеста. Все это не только подчеркивает высокий статус царя Колхиды, но и напоминает нам о том, что сама Колхида в древности была одним из крупнейших металлургических центров. Колхи освоили искусство плавки и литья в XV—VIII вв. до н.э. — задолго до народов Европы. Эти достижения напрямую связаны с расселившейся в тех краях кастой металлургов, которых античные географы и историки называли халибами, а мифографы — идейскими дактилями. Как было показано в предыдущих главах, халибы не только владели тайнами обработки металла: они были основателями мистерий и первыми из тех, кого в античной литературе называют гоэтами.

В эпоху поздней бронзы Колхида была не скромным горным пристанищем вымирающего племени, а великой и могущественной державой. Роль, которую она сыграла в истории магии, незаслуженно забыта: исследователи отвернулись от нее, устремив взгляды на восток. Но в действительности Колхида как точка пересечения скифской культуры с традициями идейских дактилей не менее важна для упомянутой истории, чем любая из ближневосточных наций. И в свете этого вполне естественно, что именно в Колхиде родилась одна из самых знаменитых волшебниц классической мифологии.

Возвращаясь к месту Гефеста в третьей песни, нельзя не отметить, что Аполлоний на этом этапе старается упоминать его как можно чаще. Гера, Афина и Афродита встречаются во дворце, построенном Гефестом. Стоит напомнить, что в мифе о суде Париса те же три богини соперничают между собой за яблоко Эриды. Рассмотреть здесь этот мотив во всех подробностях мы не сможем, но будем иметь в виду, что он древнее самой «Илиады» и, скорее всего, первоначально имел совершенно иное значение. Согласившись помочь Гере и Афине, Афродита обращается к своему Эроту, чтобы тот внушил Медее любовь к Ясону. В награду Эрот получает чудесный мяч; на первый взгляд, это просто игрушка, но в действительности — культовый объект. Афродита рассказывает сыну, что мяч этот смастерила Адрастея, кормилица Зевса, когда тот был еще младенцем и скрывался в Идейской пещере. Подчеркивая красоту этой «диво-игрушки», богиня любви утверждает, что лучшего мяча не смог бы сделать сам Гефест.

Далее Аполлоний описывает фонтан перед дворцом Ээта — творение Гефеста, исполненное символического смысла. Фонтан состоит из четырех неиссякаемых источников, напоминающих о четырех реках Аида и четырех райских потоках из Книги Бытия. Один источник бьет молоком, другой — вином, третий — душистым маслом, а четвертый — водой. Эти четыре жидкости служили для возлияний в ритуалах греческой религии. Еще более интересно, что вода четвертого источника нагревалась при восходе Плеяд, а когда они заходили, становилась холодной, как лед. Возлияние, в особенности вином, по-гречески называлось «спонде»; это слово определенно родственно хеттскому «сипанди» и восходит к бронзовому веку.  Подношения такого рода совершали как богам (небесным и подземным), так и героям: жертвователь выплескивал из своей чаши часть напитка. Другим термином, «хоэ», обозначались возлияния иного типа, предназначенные только для подземных богов и умерших. Совершая хоэ, содержимое чаши выливали полностью (иногда чашу для этого ставили на землю и наклоняли). Такие возлияния состояли из смеси меда, вина и воды.

Еще одним подарком Гефеста царю Ээту была пара огнедышащих быков с медными копытами. Кроме того, Гефест выковал для него плуг из цельного куска закаленной стали — благодарственный дар Гелиосу, спасшему Гефеста в сражении между богами и гигантами. Любопытно, кстати, что битва богов с гигантами началась близ Флегры в Македонии, не входившей в состав цивилизованной Греции, и завершилась на одноименных Флегрейских полях в Южной Италии, неподалеку от Кум, около вулкана Везувий. Связи этого мифа с варварской Македонией, с местом самого знаменитого античного некромантейона и с вулканом наводят на мысль о том, что первоначально речь в нем шла отнюдь не о торжестве олимпийцев над архаическими божествами. И в свете этого эпизод со спасением Гефеста кажется позднейшей вставкой — одной из тех, которые были призваны последовательно преуменьшить его роль и умалить былую славу. Особые отношения между Гефестом и Гелиосом, память о которых сохранилась в «Аргонавтике»,  позволяют предположить родство между этими двумя богами, связанное с неким древним ритуалом. И как мы вскоре увидим, важнейшую роль в этом ритуале должны были играть быки и плуг.

Но вернемся еще раз к эпизоду встречи трех богинь, в котором Гера, царица богов, выражает страстное желание помочь Ясону. Ясону, говорит она, предстоит тяжкое испытание, и чтобы спасти его, она готова на все. Она не отвернется от своего любимца, даже если тот поплывет на ладье в Аид, чтобы освободить от цепей самого Иксиона. Это знаменательная фраза: ведь аргонавты, как мы помним, отправились в свой поход, чтобы спасти душу умершего, а корабль Арго («Стрела») — не что иное, как шаманская ладья для путешествия в загробный мир.

Между тем Ясон и его товарищи тоже держат совет и принимают решение, что Ясон отправится во дворец Ээта лишь с несколькими спутниками и попытается уговорить его отдать золотое руно добром. Ясон берет с собой скипетр Гермеса, под каковым, вероятно, следует понимать жезл вестника, по традиции гарантировавший безопасность своему носителю. По дороге ко дворцу аргонавты проходят мимо зарослей ив и верб, на верхних ветвях которых висят трупы, завернутые в воловьи шкуры; поясняется, что колхи не сжигают и не закапывают тела умерших мужчин, а подвешивают их на деревьях, в земле же погребают только женщин. Таким образом, сообщает нам Аполлоний, воздух и земля получают равную долю в погребении. Но поскольку археологи находили в этой местности мужские захоронения, не исключено, что эти тела, подвешенные на деревьях, означают нечто иное. Так или иначе, они привносят зловещую ноту в атмосферу повествования о том, как аргонавты приближаются к городу. Заботливая Гера между тем укрывает путников туманом, чтобы они смогли добраться до дворца Ээта беспрепятственно. Перед воротами дворца туман рассеивается, и Ясон со своими спутниками видят широкие ворота, высокие колонны и мраморный карниз на бронзовых триглифах. Чуть поодаль раскинулись пышные виноградные лозы, которые орошает влага из источников Гефеста. Внутри дворцовой ограды высятся дома Ээта, его сына Апсирта и его дочерей Медеи и Халкиопы; отдельно стоят покои, предназначенные для служанок.

В обычный день Медея, скорее всего, находилась бы не дома, а в святилище Гекаты — как ее главная жрица. Но Гера позаботилась о том, чтобы Медея увидела Ясона в час его прибытия. Первой заметив чужестранца и его спутников, она вскрикивает от изумления и этим криком оповещает весь дворец об их появлении. Вскоре Ясон предстает перед царем Ээтом и излагает свою просьбу. Царь приходит в ярость, подозревая Ясона в покушении на его трон. Подобно Пелию, отправившему Ясона в путь с невыполнимым поручением, Ээт воздвигает новое препятствие на его пути:

 

Дам золотое руно увезти, как того ты желаешь,

Но испытаю сперва. К храбрецам не столь я завистлив,

Как тот владыка в Элладе, про коего вы говорили.

Мощь и отвагу твою испытаю я подвигом трудным,—

Как он ни страшен, свершаю его я своими руками!

Двое быков у меня на равнине Ареса пасется,—

 Два медноногих быка, изо рта выдыхающих пламя.

Их под ярмо подведя, я гоню их по ниве Ареса

Четырехдольной. Но вплоть до межи подняв ее плугом,

В борозды я, как посев, на семя Деметры бросаю

Зубы страшного змея; на ниве из них прорастают

Воинов меднодоспешных тела. Но, копьем поражая,

Их низлагаю, когда на меня они все ополчатся.

Я на заре запрягаю быков, а вечерней порою

Жатву кончаю. Так вот, если ты совершишь этот подвиг,

В тот же день золотое руно увезешь для владыки.

Прежде ж его не отдам, и не думай. Позорно, коль будет

Славный доблестью муж уступать слабейшему мужу[3].

 

Как уже было сказано, медноногие быки и плуг — это дары Гефеста. Нива Ареса — бога войны в классической мифологии — соседствует с рощей, в которой висит на дереве золотое руно  под охраной огромного змея. Совершенно очевидно, что перед нами описание декораций для некоего ритуала, а вспашка поля — не что иное, как память как об этом ритуале, замаскированная наслоениями классической мифологии. Имена олимпийских богов  — лишь часть этой позднейшей маскировки. Анализируя вторую песнь «Аргонавтики», мы показали близкую связь между древнеиталийскими божествами Мамерсом и Мульсибером (Марсом и Вулканом). Весьма вероятно, что боги, позднее известные под именами Гефеста и Ареса, в своем первоначальном контексте были связаны друг с другом столь же тесно.

Многие римские божества полностью тождественны своим условным древнегреческим эквивалентам, но Марс — серьезное исключение из этого правила. Сохранились более древние формы его имени: Маворс, Мамерс и этрусский Марис. В своей архаической ипостаси этот бог ассоциировался с земледелием, в связи с чем мотив вспашки Аресовой нивы приобретает определенный смысл. О сельскохозяйственных функциях этого божества свидетельствует, в частности, и то, что главные его праздники приходились на весну и начало лета. Само имя «Марс» связано с латинским словом margo — «межа, граница», что может роднить этого бога с архаическими формами Гермеса, с его «пеласгийскими» фаллическими изображениями. Тот факт, что в поздний период он стал ассоциироваться исключительно с войной, восходит к его первоначально роли защитника границ и мирных жителей. С древних времен он отождествлялся с пастушеским богом Сильваном. Кроме того, считалось, что Юнона понесла его от цветка, без помощи мужа, что напоминает одновременно и о рождении Аттиса в греческом мифе о Кибеле, и о партеногенном рождении Гефеста.

Такова архаическая подоплека подвига, который Ээт поручает Ясону: вспахать ниву Ареса при помощи плуга и быков, созданных Гефестом. У Ясона нет другого выхода, так что он соглашается исполнить все это в назначенный срок и в глубоком унынии возвращается на корабль. Между тем Медея, сраженная стрелой Эрота и охваченная муками любви и страхом за Ясона, удаляется в свои покои. Обращаясь к Гекате, она молит богиню сделать так, чтобы Ясон преуспел, а если ему все же суждено погибнуть, то знал, что она, Медея, будет горько его оплакивать. Нет нужды говорить, что рано или поздно боги сведут ее с Ясоном, чтобы та помогла ему исполнить задание. Но сначала один из сыновей Фрикса, спасенный аргонавтами по дороге в Колхиду, рассказывает Ясону о Медее и дает классическое описание ее колдовского дара:

 

Там в чертогах Эита взрастает некая дева,—

И научила богиня Геката ее в совершенстве

Зелья варить из всего, что земля производит и море:

Ими смягчить она может огня неустанного пламя,

Шумное вмиг задержать струенье рек и потоков

Или пути преградить и священной луне, и светилам[4].

 

Тем временем Медея, полагая, что Ясон обречен, и чувствуя, что не сможет жить без него, замышляет покончить с собой. Описанию ее искусства вторит рассказ о действиях, которые она предпринимает в эту критическую минуту. Оставшись одна, Медея достает ларчик, в котором хранит целебные и смертоносные травы — и жажда жизни берет в ее сердце верх над стыдом и отчаянием. Она созывает служанок, чтобы отправиться вместе с ними в святилище Гекаты. Вовсе не случайно этих служанок двенадцать, а сама Медея — тринадцатая: ассоциации этого числа с ведовским ковеном восходят скорее к античному мифу, нежели к Библии. Пока служанки запрягают колесницу, Медея готовится:

 

Тою порой из резного ларца Медея достала

Зелье,— оно, говорят, «Прометеевым цветом» зовется.

Если кто-либо, склонив единородную Деву

Жертвой, свершенной в ночи, тем зельем тело омоет,

Ни для ударов железа не может он быть уязвимым,

Ни пред пылающим он не отступит огнем. Но и силой

Будет в тот день он, и мощью своей пред всеми отличен.

Вырос впервые тот цвет, когда проливалась по капле

Там на Кавказских торах орлом-кровопийцей на землю

Кровь Прометея-страдальца, бессмертная красная влага.

В локоть длиной произрос цветок из влаги из этой,

На корикийский шафран вполне своим цветом похожий,

Стеблем двойным вознесен. Глубоко в земле притаился

Корень, подобный куску кровавого мяса и полный

Сока (похож он на сок темноцветный горного дуба).

Сок собирала для чар в ракушку каспийскую дева,

Семь раз омывши себя водой, неустанно текущей,

Семь раз призвавши Бримо, что юношей бодрых питает,

Мертвых царицу, Бримо подземную, ночью что бродит,

Мрачною ночью призвав, одетая в темное платье.

Рев прокатился под черной землей, содрогнувшейся в муках,

В миг, когда корень титана был срезан, и стоном ответил

Сам Япета сын, от боли душою слабея[5].

 

В этом отрывке обращают на себя внимание несколько любопытных деталей, и не последняя из них — связь чародейского растения с титаном Прометеем. В заключительной части наших рассуждений о второй песни «Аргонавтики» упоминалось о связи Прометея со святилищем Эриний, подземных богинь. Растение, порожденное его кровью, тоже тесно ассоциируется с подземным миром. Кроме того, в магической практике обнаруживаются параллели образу растения, взращенного на крови Прометея. В магических папирусах и других источниках часто встречаются соотнесения ритуальных действий или компонентов зелий с событиями из жизни богов — так называемые историолы. В частности, одна из них, географически близкая эпизоду из «Аргонавтики», связывает происхождение ядовитого аконита со слюной, вытекающей из пасти Кербера.

Подобные мини-мифы встречаются не только в связи с растительной магией и даже не только в языческом контексте: они сопровождают и многие магические операции,  восходящие к христианским или иудейским источникам. В гримуарах духов заклинают различными именами Бога, ссылаясь при этом на какие-либо его деяния, подкрепляющие смысл приказа. Об этом методе часто упоминает Агриппа в своей «Оккультной философии» (см. в особенности книгу III, главы LXI и LXII). Однако «языческие» историолы отличаются куда большей непосредственностью и наглядностью — и не в последнюю очередь потому, что они ассоциируются с различными растениями, необходимыми для изготовления изображений, зелий и прочих магических средств. Сочетание вербальной и рукотворной магии — заклинания, которые поет колдунья над ступкой и пестиком — напрямую соединяет процессы физического мира с событиями и персонажами мифа.

Бримо, которую призывает Медея в своих заклинаниях, — это эпитет двух богинь, Гекаты и Персефоны, во многих отношениях тождественных друг другу (хотя в классической мифологии Геката предстает как спутница Персефоны). Эпитет «Дева» тоже может относиться как к Персефоне, так и к Гекате. Что касается имени «Бримо», то оно родственно латинскому слову frimotus — «рычание, храп, шум», от которого происходит имя Фримост, принадлежащее одному из духов «Истинного гримуара». Семикратно повторенное призывание удивительным образом напоминает заклинания из того же гримуара, а семикратное омовение находит параллели во многих магических обрядах, практиковавшихся далеко за пределами Колхиды. Внимательный читатель наверняка уже заметил, что и в этом, и в предыдущем отрывке из «Аргонавтики» Медея описывается, в первую очередь, как искусная травница, мастерица волшебных зелий. Однако этим ее сила отнюдь не исчерпывается — подобно тому фармакея, магия трав, отнюдь не случайно упоминается во многих источниках в одном ряду с гоэтией. Как наглядно свидетельствует приведенная цитата, заклинания подземных божеств вполне могли сочетаться со сбором и приготовлением магических растений в рамках одного ритуала.

Пересказывать здесь всю «Аргонавтику» я, естественно, не намерен, однако в описании отъезда Медеи в святилище Гекаты встречается такая поразительная аналогия, оставить которую без внимания просто невозможно. Аполлоний сравнивает Медею с богиней Артемидой, мчащейся на своей золотой колеснице, запряженной оленями, служанок Медеи — с нимфами, спутницами богини, пришедшими из лесов и ручьев, а встречных горожан, в страхе отводящих взор от царственной волшебницы, — с дикими лесными животными, воздающими почести Хозяйке Зверей. И все это — не просто поэтические сравнения: Медея — земное воплощение той же силы, что и Артемида, а власть над дикими зверями — один из самых древних, архаических ее атрибутов.

Итак, Медея прибывает во храм Гекаты, и туда же направляется Ясон в сопровождении прорицателя Мопса, который, впрочем, поворачивает обратно с полдороги, чтобы Ясон и Медея смогли встретиться наедине. Встретившись, они признаются друг другу в любви, и Медея рассказывает Ясону о том, как исполнить поручение Ээта при помощи магии. Подробности этой процедуры представляют большой интерес, так как она включает в себя практически все основные элементы архаического ритуала:

«Слушай с вниманьем теперь, как тебе уготовлю я помощь.

Только лишь явишься ты и отец тебе даст для посева

Страшные зубы, что были изъяты из челюстей змея,

Подстережешь ты, когда середина ночи наступит, 

И струями реки, неустанно текущей, омывшись,

В черной одежде, один, отдалясь от товарищей прочих,

Круглую выроешь яму. Потом в этой вырытой яме  

Должно зарезать овцу и, на части ее не рассекши,

В жертву принесть, разложив костер на дне этой ямы.

К дочери единородной Персея, Гекате, взмолившись,

Вылей из чаши ей в честь работу пчелиного улья.

После, помянешь когда и к себе преклонишь ты богиню,

Прочь от костра поскорей уходи. Но вспять обернуться

Шум случайный шагов или лай собачий нежданный

Пусть не заставят тебя, а не то ты всему помешаешь,

Да и к друзьям не вернуться тебе тогда невредимо.

Встанет заря,— распусти ты зелье мое и, как маслом,

Им до блеска натри, обнажившись, все тело. И будет

В нем беспредельная мощь и грозная сила, и скажешь,

Что не с людьми, а с бессмертными ты сравнялся богами.

Нужно, помимо копья, и щит твой зельем намазать,

Также и меч. И тогда уж тебя острия не пронижут

Землерожденных мужей и безудержно бьющее пламя

В пасти ужасных быков…» (III.1026—1049)

Итак, Ясону предстоит совершить очищение речной водой, угодное великим богам подземного мира, и принести в жертву не избранные части животного, а овцу целиком, как это и подобает при жертвоприношении хтоническому божеству. Кроме того, возлияние совершается не вином, а медом — более древним жертвенным напитком. Еще одна значимая деталь — предписание покинуть место ритуала, не оборачиваясь. О приближении богини возвещает шум ее шагов и лай собак, составляющих ее свиту. Оборачиваться в этот момент очень опасно, не говоря уже о том, что такой неосторожный жест сведет на нет всю магическую работу. Это общее правило для подобных ритуалов: принося жертву хтоническим богам, заклинатель по традиции отвращает от нее взгляд, а по завершении ритуала покидает перекресток, не оборачиваясь.

Завершив свои наставления, Медея просит Ясона помнить о ней, если он преуспеет и вернется домой живым, и тут же спрашивает, откуда он родом. Ясон заверяет Медею, что никогда ее не забудет, и рассказывает о своей родине. Он упоминает легендарного прародителя ахейцев — Девкалиона, сына огненного титана Прометея. Первым из всех людей Девкалион начал строить города и воздавать почести богам. Персонаж этот важен во многих отношениях и, не в последнюю очередь, как герой греческого мифа, эквивалентного библейскому преданию о Всемирном потопе. Корабль, на котором Девкалион спасается от потопа, причаливает на горе Парнас, а не у вершины Арарата в окрестностях Колхиды. Но главное различие между этими двумя мифами — в том, что Девкалион, в отличие от Ноя, отнюдь не избранник Божий: напротив, о грядущем потопе его предупреждает Прометей, восставший против Отца богов. В данном отношении греческий миф стоит ближе к шумерскому прототипу, где Энки предупреждает своего любимца о потопе, который собирается наслать на землю верховный бог. Вероятно, до греков эта легенда дошла из малоазиатских — хеттских или хурритских — источников.

После потопа Девкалион и его жена Пирра возрождают род людской, бросая за спину камни: камни, брошенные Девкалионом, превращаются в мужчин, Пиррой — в женщин. Перед тем они обращаются к богине Фемиде за оракулом; и учитывая географическую близость Парнаса к Дельфам, миф этот сложился прежде, чем владыкой Дельфийского святилища стал Аполлон. Так Прометей косвенным образом сотворил человечество во второй раз. И очень похожий мотив засевания земли семенами будущих людей встречается в сюжете об испытании, которому подвергает Ясона Ээт: Ясону предстоит засеять поле зубами дракона, из которых вырастут вооруженные воины.

Предыстория этих драконьих зубов такова: Кадм был братом финикийской царевны Европы. Когда Европу похитил Зевс, отец отправил Кадма отправился на поиски сестры, наказав без нее не возвращаться. Европа так и не нашлась, и Кадм обратился за советом за Аполлону. Тот повелел ему найти корову и следовать за ней, а там, где она остановится и ляжет, основать новый город. Добравшись до места, где корова легла, Кадм решил возблагодарить богов жертвой и отправил своих спутников в соседнюю рощу за водой. Эта роща, как и поле Ээта, принадлежала Аресу, а источник в ней охранял огромный дракон — надо полагать, обвивавшийся кольцами вокруг одного из деревьев, подобно змею, сторожившему золотое руно. Дракон убил всех спутников Кадма. Не дождавшись их, Кадм направился в рощу сам, увидел дракона, пожирающего тела его товарищей, и с помощью Афины убил его. Затем, по совету той же богини, половину зубов дракона он посеял в землю, а половину отдал Афине, которая и вручила их царю Ээту. Из драконьих зубов выросли вооруженные воины; так же случилось и потом, когда зубы посеял Ясон. И, подобно Кадму, Ясон победил воинов хитростью, бросив в них камень и заставив сражаться друг с другом. Различаются эти две истории одной любопытной подробностью: из воинов, выращенных Кадмом, пятеро остались в живых. Они получили прозвище «спарты», что значит «посеянные», помогли Кадму построить Фивы и стали легендарными родоначальниками фиванских аристократических домов. Предание сохранило их имена: Пелор, Гиперенор, Удей, Хтоний и Эхион.

Эхион женился на дочери Кадма, Агаве, сестра которой, Семела, позднее стала матерью Диониса. У Эхиона и Агавы родился сын Пенфей, ставший царем Фив после Эхиона; о поражении Пенфея в борьбе с Дионисом повествует трагедия «Вакханки». Имя Эхион носил также один из аргонавтов, брат-близнец Эврита, сын Гермеса. А Эвритом, в свою очередь, также звали одного из гигантов, сраженного Дионисом.

Стоит добавить, что Кадму пришлось отслужить Аресу восемь лет, чтобы искупить оскорбление, нанесенное тому убийством дракона. Когда срок службы окончился, Кадм с помощью Афины стал царем Фив. Все это подтверждает наше предположение о том, что засевание поля драконьими зубами — аллюзия на некий архаический и хтонический ритуал, совершаемый царем или претендентом на царский трон. Не случайно Ээт говорит Ясону, что сам он неоднократно совершал этот подвиг (хотя, казалось бы, запас драконьих зубов в этом случае должен был давно истощиться). Помощь Афины герою Кадму, предку фиванских царей, — это сохранившиеся в мифе пережитки обряда иерогамии; фракийский царь Котис I понял бы это без лишних слов, даже если греки в его время уже бы не поняли.

Присутствие Диониса и братьев-близнецов в этой системе персонажей не нуждается в комментариях. Но стоит отметить косвенную связь «змеиных» героев, произошедших от зубов дракона, со змееногими гигантами. Мифы о Девкалионе и Кадме проясняют сюжет «Аргонавтики», открывая нам глаза на то, что воины, выросшие из зубов дракона, — это герои-предки, основоположники древних династий. Подобных героев, родившихся из земли, греки называли автохтонами («саморожденными»), и любопытно, что этим же термином в магических папирусах обозначается даймон (см. PGM IV.1345[6]).

Чрезвычайно интересна и та важная роль, которую играет в этом царском обряде Арес — бог, существенно обесцененный в олимпийской мифологии. Он олицетворяет воинский аспект героя, отчасти связанный также с фигурой Диониса. В «Вакханках» (напомним, что действие этой трагедии происходит в Фивах и что в нем принимает участие Пенфей) о Дионисе говорится, что «Арея он не чужд»: он символизирует безумие войны. Кроме того, Диониса почитали как великого полководца, завоевавшего весь известный мир.

Прежде чем двигаться дальше, упомянем о том, чем завершается история Кадма. Под конец жизни Кадм и его жена Гармония при таинственных обстоятельствах покидают Фивы, превращаются в змей и находят дорогу на Елисейские поля. Внимательный читатель, должно быть, уже догадался, что это означает превращение Кадма и Гармонии в хтонических героев, получающих почетное место в загробном мире. Этот сюжет сопоставим с версией мифа, по которой Медея в загробной жизни становится женой Ахилла и вдвоем они царствуют на Белом острове как блаженные духи предков.

А теперь, наконец, вернемся к «Аргонавтике». Следуя наставлениям Медеи, Ясон призывает Гекату, и описание этого обряда и последовавшего за ним явления богини стоит процитировать полностью, сопроводив некоторыми комментариями:

Тотчас Язон <…>

К месту пустынному тихо пошел, словно воры, украдкой,

Взяв, что нужно, с собой, ибо все заготовлено было

Загодя днем: и овца, что Арг из овчарни доставил,

И молоко, и прочее все, что нашлося на судне.

Место герой отыскал, что вдали от дороги лежало

Торной, средь чистых поемных лугов расстилаясь спокойно,

Нежное тело омыл, блюдя обычай священный,

В водах чистых реки перво-наперво он и облекся

В черное платье затем, что ему Гипсипила-лемнийка

В память о нежной любви в былые дни подарила (III.1195—1206).

Упомянутые здесь процедуры омовения и облачения перед магическим обрядом сохранились в позднейших гримуарах. 

Яму он вырыл в земле, глубиною в локоть, и в яму

Дров наложил; над ними овце перерезал он горло;

С тщаньем ее на дровах распростер и, огонь подложивши,

Хворост зажег, и из смеси потом сотворил возлиянье,

Громко на помошь в борьбе Гекату-Бримо призывая (III.1207—1211).

Как уже упоминалось, Ясон совершает жертвоприношение хтонического типа, предлагая в жертву все животное целиком. Алтарь при этом не возводится: жертва помещается в яму. Действия Ясона — наглядный пример традиционной процедуры.

К ней воззвав, устремился он вспять. Заклинаниям внемля,

Из сокровенных глубин поднялась она, ужас-богиня,

К жертвам Язоновым. Всю кругом ее обвивали

Страх наводящие змеи, ветвями увенчаны дуба;

Факелов вмиг засверкали огни без числа; залилися

Сразу подземные псы вкруг богини пронзительным лаем… (III.1212—1217)

Явление богини описано в духе поздней традиции, в которой Геката окончательно превратилась в богиню магии. Однако несмотря на все последующее обесценивание, это образ божественный, а не инфернальный.

…Затрепетали луга придорожные; подняли вопли

Нимфы речные, средь топей живущие, что постоянно 

Там у болотистых мест Амарантского Фазиса кружат.

Страх тут объял Эзонида, но все же несли его ноги, —

Не обернулся ни разу назад он, пока не сошелся

Снова с друзьями... Меж тем уж над снежным

Кавказом сиянье рано встающая Эос, на небо всходя, разливала (III.1218—1224).

Несмотря на то, что явление богини и впрямь внушает ужас, следует ясно отдавать себе отчет, что Ясон отворачивается не из страха, а в соответствии с правилами традиционного ритуала. Точно такая же процедура предписывается в магических папирусах.

Как наверняка известно читателю, золотое руно висит на дереве под охраной исполинского змея:

Взять между тем руно нелегко и помимо Эита, —

Змей такой его сторожит, вокруг извиваясь;

Он не подвластен ни смерти, ни сну; родила его Гея

В крае Кавказских высот, где скала Тифаона. Там ведь, —

Так преданье гласит, Тифаон, перуном Кронида

 Раненный (мощные руки тогда на Зевеса он поднял),

Жаркую кровь заструил из главы и, залитый ею,

Вплоть до хребта дошел и широкой равнины Нисейской.

Он и поныне еще лежит под водой Сербониды (II.1207—1215).

Согласно греческому мифу, змей, охраняющий золотое руно, — отпрыск самого Тифона, и любопытно то, что по этой версии Тифон упокоился в горах Кавказа, а не в недрах Этны. В свое время мы еще к этому вернемся, а пока достаточно отметить, что связь змея с деревом — устойчивый и часто встречающийся мотив. Даже в самой «Аргонавтике» нам встретится второй змей на дереве, охраняющий не золотое руно, а яблоки Гесперид. Третьим же был дракон или змей, обитавший в роще Ареса и убитый Кадмом: Ясону предстоит посеять его зубы на Аресовом поле.

Образ змея, обвивающего дерево, играет важную роль во фракийской иконографии. Многие — и даже чересчур многие — принимали этого змея за олицетворение зла, как в сюжете об Адаме и Еве. Возможно, именно так дело обстоит в случае с ближневосточным мифом, получившим дальнейшее развитие в средневековой европейской легенде о святом Георгии и драконе, однако приписывать змею подобное значение в более древнем контексте, греческом и фракийском, нет никаких оснований. Более того, все свидетельства противоречат такой интерпретации. Э.В. Рьё в предисловии к своему переводу «Аргонавтики» отмечает, что автор явно не питает отвращения к змеям, а, напротив, описывает их с чрезвычайной симпатией. Фракийского героя нередко изображали на охоте, где он пронзает копьем дикого вепря. На многих подобных изображениях присутствует также дерево, обвитое змеем, но герой никогда не нападает на змея. Самая очевидная интерпретация заключается в том, что этот змей — хтоническая форма самого героя или божества, с которым он отождествляется после смерти. Возможно, этим же объясняются загадочные сцены из греческой вазописи, на которых Ясон изображен выходящим из пасти змеи (в литературных источниках этот мотив не встречается). Предложенное истолкование подкрепляется тем фактом, что змея — самый распространенный из символов, связанных с посмертными культами героев. 

На одной из золотых бляшек в составе знаменитого фракийского клада из Летницы (на территории современной Болгарии) содержится чрезвычайно откровенное изображение иерогамии — священного брака между богиней-дочерью и героем-сыном, а на другой — изображение женщины, держащей в руке зеркало и стоящей рядом с трехголовым змеем. Еще одно подтверждение тому, что этот змей — не враг героя, а его собственное хтоническое обличье, обнаруживается в «Вакханках» Еврипида: хор менад призывает Диониса явиться в образе быка, многоглавого дракона или огнедышащего льва. Непосредственно за этим хором следует реплика о Кадмовом змее, из зубов которого выросли воины.

Имя Асклепий, вероятно, происходит от двух фракийских слов: as — «змея» и klepi — «обвиваться вокруг посоха».  Это подчеркивает связи между Фракией и относительно «дикой» Фессалией, в которой греческий культ Асклепия процветал задолго до основания знаменитого святилища в Эпидавре. В позднем культе греко-римского змеиного бога Гликона соединились черты культов Сабазия и Асклепия, а эти два божества, в свою очередь, представляли собой вариации на тему древнего героя-сына. Роль Асклепия как бога-врачевателя напоминает нам о том, что имя Ясона (еще одного фессалийского героя) тоже означает «врачеватель» и что Ясон (Иасон) — это эпитет многих змеиных героев, которым поклонялись в хтонических святилищах.

Асклепий не только излечивал болезни, но и возвращал умерших к жизни, а змея, сбрасывающая и обновляющая свою кожу, — традиционный символ воскресения и возрождения. И этот чудесный дар Аполлонова сына — еще одно звено в цепи связей между культами героев и некромантической традицией.

Гоэтическая галерея: симпатия

Вырежи этот знак на изумруде или рубине, ибо эти камни
связывает с духами более тесная симпатия, в особенности
же с духами Солнца, кои мудрее, дружелюбнее и лучше прочих.
— «Истинный гримуар»

Учение о симпатии восходит к возвышенным представлениям о вселенной как едином живом организме, душа которого — Бог. Принцип симпатии — это центральный и всеобъемлющий принцип западной магии. Истоки его, возможно, следует искать в магии Египта, хотя схожие идеи встречаются и в других магических традициях по всему миру. Но самим термином «симпатия» и систематическим развитием этой концепции во всех областях западной магии мы обязаны древним грекам. Впервые сформулированный Парменидом, принцип симпатии занял ключевое место в философии Эмпедокла, сыграл центральную роль в учении стоицизма и был охотно принят и развит неоплатониками. Последнее обстоятельство сыграло особенно важную роль в истории западной магии. Теория и практика неоплатонической теургии, оказавшие огромное влияние на оккультную мысль Средневековья и эпохи Возрождения, основывались именно на принципе симпатии.

Согласно этому учению, вселенная целостна и едина. Однако греки признавали, что это единство состоит из различных частей, которые они называли стихиями, элементами, первоначалами или корнями. Все сущее во вселенной — будь то числа, боги, животные, растения или минералы, географические местности и так далее — образовано различными сочетаниями этих «корней», качества которых и определяют и сущность каждого данного предмета. Кроме того, любые два предмета, независимо от своего положения в пространстве, испытывают влечение друг к другу, если обладают общими качествами. Об этом прямо говорили и Плотин, и Ямвлих: вселенная — единое существо; части ее разделены в пространстве, но стремятся друг к другу в силу сродства своих природ. Одни части могут быть выше по природе, другие — ниже, но это ни в коей мере не умаляет их взаимного влечения.

В основе этой теории изначально лежало представление о четырех стихиях (элементах) и о принципах притяжения подобных качеств и отталкивания противоположных. Разумеется, эти четыре элемента не имеют ничего общего ни со стихиями в нынешнем понимании слова, ни с химическими элементами: скорее, они похожи на четыре состояния материи, как их понимает современная наука. То, что древние греки называли стихией Земли, — это не только земля или песок, но и все твердые тела вообще. Стихия Воды заключает в себе качества всех жидкостей, стихия Воздуха — всех газов, а стихия Огня — плазмы. Таким образом, стихии-элементы — это не объективные химические составляющие предметов, а их «субъективные» состояния, характеристики и особенности поведения.

Со временем классификация стихий усложнилась и стала более системной. Огню приписали качества тепла и сухости, Земле — сухости и холода, Воде — холода и влажности, Воздуху — влажности и тепла. Это означало, что Огонь роднит с Воздухом качество тепла, а с Землей — качество сухости. Воде — за неимением общих качеств — Огонь антипатичен.

Из этой теории следовал вывод, что религиозные и магические церемонии и подношения должны включать в себя материалы, в силу симпатии привлекающие богов или другие призываемые сущности: «Хорошо понимая это, теургическое искусство, открывшее таким образом в общей форме соответственно особенностям каждого бога подобающее для него вместилище, часто использует также камни, травы, животных, благовония и другие священные предметы, которые совершенны и богоподобны, чтобы затем осуществить с их помощью целостное и чистое восприятие богов. Следует отвергать не всякую материю, но только чуждую богам, а родственную им, напротив, нужно выбирать, ибо она способна гармонировать со строительством храмов, с установкой статуй и с обрядами жертвоприношений»[13].

Из этой теории симпатии, разработанной неоплатониками, выросло учение о соответствиях, лежащее в основе западной магии. Первоначальная классификация стихий со временем видоизменилась, расширилась и усложнилась, включив в себя планетные и зодиакальные символы. Однако простейшее подразделение на четыре стихии по-прежнему составляло основу более сложных классификаций, которые всегда можно свести к этой исходной системе, пусть и существенно упростив.

Кроме того, теория симпатии играет важнейшую роль в астрологической науке. У каждой планеты и у каждого зодиакального знака есть свои симпатии и антипатии. Характер любого сочетания планет и знаков определяется этими взаимоотношениями. На законах симпатии и антипатии основывается понятие гармоничных и дисгармоничных констелляций. А от характера планет и стихий, участвующих в данной конкретной констелляции, зависит результат толкования.

В сущности, астрология — это чрезвычайно сложная и изощренная экстраполяция теории божественных симпатий. И в этом нет ничего удивительного. Наука о влиянии звезд была известна и более древним культурам, таким как вавилонская и египетская, однако астрологию в том виде, в каком мы ее знаем сейчас, создали древние греки. Звездочеты Древнего Вавилона и Египта не строили личных гороскопов и не использовали привычную нам зодиакальную систему. Практически все основные понятия современной западной астрологии сформировались в эпоху эллинизма. И трудно переоценить то место, которое занимает астрология в системе гримуарной магии. Именно астрология служит самым неопровержимым доказательством того, что в основе гримуарной магии лежит греческая магическая философия, а вовсе не иудейско-христианская теология.

 

Эмпедокл

 

Эмпедокл из Акраганта (Сицилия) жил в V веке до нашей эры. Расцвет его деятельности пришелся приблизительно на 444 год до н.э. Самое знаменитое его изречение вспоминали, повторяли и переиначивали на все лады на протяжении многих столетий: «Бог есть бесконечная сфера, центр которой — повсюду, а поверхность — нигде». В историю философии Эмпедокл вошел как создатель учения о четырех стихиях, которое легло в основу теории о формировании вселенной силами Любви и Ненависти (Симпатии и Антипатии), или, как мы бы сказали сегодня, притяжения и отталкивания.

Законы симпатии и антипатии составляли важнейшую часть магической теории не только в древности, но и в Средние века, и в эпоху Возрождения. Плотин, основоположник неоплатонизма, отличал опирающуюся на эти законы симпатическую магию от гоэтии, которая в его время обесценилась и считалась низкой и недостойной. Признавала симпатическую магию и средневековая церковь. В эпоху Возрождения великие теоретики герметизма, такие как Мирандола и Корнелий Агриппа, прилагали все усилия, чтобы доказать, что практикуемая ими магия принадлежит именно к этой высокой разновидности магического искусства. Тем не менее, по словам Диогена Лаэртского, Горгий, знаменитый софист и ученик Эмпедокла, называл своего учителя гоэтом. Иначе говоря, учение о симпатии зародилось в русле гоэтии, когда та еще считалась почтенным и достойным родом магии.

Свое описание четырех стихий Эмпедокл облек в поэтичную, квазимифологическую форму:

 

Выслушай прежде всего, что четыре есть корня вселенной:

Зевс лучезарный, и Аидоней, и живящая Гера,

Также слезами текущая в смертных источниках Нестис[14].

 

Обычно этот фрагмент интерпретируют как указание на то, что Зевс тождествен Огню, Гера — Воздуху, Аидоней (Аид) — Земле, а Нестида — воде. Однако есть и другая точка зрения, возникшая еще в античности. Ее сторонники связывают Воздух с Зевсом, Землю — с Герой, Огонь — с Аидонеем и только Воду — по-прежнему с Нестидой. Нестида в других источниках не упоминается, но, судя по всему, это одно из имен Персефоны. Во-первых, по аналогии с первой парой (Зевс — Гера), она должна быть супругой Аида; во-вторых, буквальное значение имени Нестида — «не вкушающая пищу», а Персефона, похищенная Аидом, проливала слезы и отказывалась от пищи. Отождествление Нестиды с Персефоной принято и в академической среде; в частности, его придерживается Питер Кингсли, специалист по Эмпедоклу, сочетающий квалифицированный научный подход с искренним мистицизмом.

Другой фрагмент выдержан, скорее, в натурфилософских или научных терминах:

 

Сей беспрерывный размен никак прекратиться не может:

То, Любовью влекомое, сходится всё воедино,

То враждою Раздора вновь гонится врозь друг от друга.

Так, поскольку Единство из Многости вечно родится,

А разделеньем Единства опять совершается Многость, —

То возниканье в них есть, но нет в них стойкого века.

Но, поскольку размен сей никак прекратиться не может,

Вечно постольку они, неизменные, движутся в круге[15].

 

Далее Эмпедокл предвосхищает теорию вечного и нетленного космоса, развитую позднее мегарскими философами

 

Все те стихии равны и все одинако исконны,

Всякой, однако, и должность иная, и свойство иное:

В круговороте времен есть доля господства для каждой,

К ним ничто не прибавится, в них ничто не убудет:

Если бы гибли они беспрерывно, то их бы не стало,—

Что и откуда тогда бы вселенную снова воздвигло?

<…>

Ибо из них — всё то, что было, что есть и что будет,

Ибо из них — деревья, из них стали мужи и жены,

Дикие звери, и птицы, и в море живущие рыбы,

Также и боги из них, многочтимые, долгие днями[16].

 

Возникает искушение рассматривать эти элементы, персонифицированные в небесных и хтонических богах и богинях, как еще одну группу божеств, эквивалентную первородному племени кабиров.

Говорили, что учителем Эмпедокла был философ-пифагореец Телавг. Телавга называли сыном Пифагора, но кажется более вероятным, что речь идет не о родном сыне, а о посвященном преемнике. В этом случае Эмпедокл оказывается прямым наследником оккультной традиции, идущей от Пифагора. Впрочем, следует отметить, что в историях о жизни и смерти Эмпедокла фигурирует некое «письмо Телавга», или Иелавга, сына Пифагора, адресованное Филолаю, еще одному знаменитому пифагорейскому философу, который выдвинул своеобразную гелиоцентрическую теорию Солнечной системы и, возможно, сочинил те самые «Золотые стихи», авторство которых позднее приписали Пифагору. Так или иначе, Эмпедокл придерживался учения о переселении душ, восходящего к Пифагору, и других пифагорейских теорий, а также пользовался большим почетом среди поздних пифагорейцев. Сохранился фрагмент, в котором он перечисляет свои предыдущие воплощения:

 

Был уже некогда отроком я, был и девой когда-то,

Был и кустом, был и птицей, и рыбой морской бессловесной[17].

 

Подобные преображения (как и те, которые предание приписывает Пифагору)  напоминают о символах мистериальных культов. Душу, переселяющуюся из тела в тело и способную достичь божественности, Эмпедокл называл даймоном. Доддс предполагает тождество этого духа, обитающего в разных телах, с душой шамана, которая может отделяться от тела при жизни и переходить из одной инкарнации в другую. Первоначально считалось, что не всякая душа способна переселяться из тела в тело, но что именно таким способом маг сохраняет силу, накопленную в предыдущих жизнях. Нередко утверждают, что Пифагор заимствовал эту теорию из Индии, но никаких доказательств этому нет; местное ее происхождение представляется гораздо более вероятным. С учением о накапливаемых из жизни в жизнь знаниях и могуществе связан следующий фрагмент, в котором Эмпедокл, согласно традиции, описывает Пифагора:

 

Жил среди них некий муж, умудренный безмерным познаньем,

Подлинно мыслей высоких владевший сокровищем ценным,

В разных искусствах премудрых свой ум глубоко изощривший.

Ибо как скоро всю силу ума напрягал он к познанью,

То без труда созерцал любое, что есть и что было,

За десять или за двадцать провидя людских поколений[18].

 

Как уже отмечалось, Горгий, ученик Эмпедокла, называл своего учителя гоэтом, не вкладывая в это слово ничего предосудительного. Эмпедокл стяжал славу божественного мага и, судя по следующему фрагменту, сам считал себя таковым:

 

Други! о вы, что на склонах златого холма Акраганта

Град обитаете верхний, ревнители добрых деяний,

Злу непричастные, гостю почтенному кров и защита, —

Ныне привет вам! Бессмертному богу подобясь средь смертных,

Шествую к вам, окруженный почетом, как то подобает,

В зелени свежих венков и в повязках златых утопая.

Сонмами жен и мужей величаемый окрест грядущих,

В грады цветущие путь направляю; они же за мною

Следуют все, вопрошая, где к пользе стезя пролегает:

Те прорицаний желают, другие от разных недугов

Слово целебное слышать стремятся, ко мне обращаясь, —

Подлинно, тяжких страданий исполнена жизнь злополучных![7]

 

Другой дошедший до нас фрагмент прямо говорит о магических практиках:

 

Зелья узнаешь, какими недуги и дряхлость врачуют:

Только тебе одному я открыть это все собираюсь.

Ветров, не знающих отдыха, ярость удерживать будешь,

Что, устремляясь на землю, порывами пажити губят;

Если ж захочешь – обратное вновь их воздвигнешь дыханье.

Мрачного после ненастья доставишь желанное вёдро,

В летнюю засуху зелень питающий вызовешь ливень:

Хлынет потоками влага с эфирного неба на землю.

Даже усопшего мужа вернешь из чертогов аида![8]

 

Иными словами, Эмпедокл утверждал, что маг, понимающий силы элементов, может призвать дождь или засуху магическими песнопениями. Его ученики верили, что он может научить их, как поднять или прекратить ветер, как вызвать ливень или расчистить небо от туч, как защититься от болезней и старости и как воскрешать умерших. И примечательно, что воскрешение здесь описывается как возвращение из Аида — обратное путешествие души из загробного мира.

Не удивительно, что авторы позднейших трактатов по магии и каббале ссылались на Эмпедокла с огромным уважением. Корнелий Агриппа упоминает его в своей «Оккультной философии» несколько раз,  а знаменитый астролог и маг Михаил Шотландец (Микеле Скотто) цитирует его как одного из своих учителей. Прославленное изречение Эмпедокла о Боге как бесконечной сфере или окружности приводит аббат Тритемий. Упоминания об этом древнегреческом философе встречаются в трудах Джордано Бруно и Пико делла Мирандолы, а также в «Каббалистическом искусстве» Рейхлина.

В XIX веке последователи механистического рационализма создали чудовищно искаженную картину взаимоотношений между древнегреческой философией и магией, и избавиться от этой ложной концепции нелегко. Уже в XX столетии некоторые исследователи пытались — со своих рационалистических позиций — «обелить» Эмпедокла, изображая его бывшим магом, отрекшимся от заблуждений и обратившимся к науке. Другие, как Бертран Рассел, рассматривали его как ученого, на старости лет искавшего утешения в магической религии. Авторы подобных теорий всегда стараются сохранить лишь то, что им по вкусу, и сбросить со счетов то, чего они не одобряют. Однако во всех этих измышлениях нет нужды — и, более того, они не находят ни малейшего подтверждения в первоисточниках. Совершенно очевидно, что Эмпедокл совмещал в своей жизни несколько ролей. В качестве гоэта (возможно, последнего, кто носил это звание с гордостью) он был одновременно и поэтом, и прорицателем, и врачевателем, и натуралистом, и философом, и проповедником, и советчиком. Деятелей такого рода он описывает в своей поэме «Очищения» — и, вне сомнения, причисляет себя к ним:

 

После всего выходят из них пророки, поэты,

Или врачи, иль вожди для людей, населяющих землю,

И возрастают из них, как боги, обильны почетом...

...Купно с другими бессмертными стол и очаг разделяя,

Скорбей не зная людских, не причастны томящей кручине[9].

 

Поэзию Эмпедокла ценили столь высоко, что читали ее на Олимпийских играх наряду с сочинениями Гомера и Гесиода. Он был страстным противником тирании и выступал против аристократического строя в своем родном городе. Он основал школу риторики на Сицилии и умел успокаивать разум и смягчать телесные боли музыкой. Сохранилась знаменитая легенда о том, как он предотвратил убийство с помощью музыки:

 

…когда один юноша поднял меч [против судьи Анхита], <…> приговорившего к смерти его отца, <…> Эмпедокл <…>, имея под рукой лиру, изменил мотив и, исполнив какой-то успокаивающий и умиротворяющий напев, тотчас, как сказал поэт, влил «соку гореусладного, миротворящего, сердцу забвенье бедствий дающего» [Гомер, «Одиссея», 4.793—794] и спас своего гостеприимца Анхита от смерти, а юношу от убийства[10].

 

Владение подобной музыкальной магией приписывалось многим гоэтам и основателям мистерий. 

 

Много смертей Эмпедокла

 

Обладая столь великим могуществом, Эмпедокл пришел к выводу, что достиг божественности уже при жизни. Сведения о смерти этого философа и о том, в каком возрасте он скончался, чрезвычайно противоречивы и представляют собой такую же смесь рационализаций с мистической символикой, что и предания о его жизни. Тем не менее, самые ранние из дошедших до нас рассказов приписывают ему физический переход с человеческого уровня на божественный. Одна из легенд гласит, что Эмпедокл — как и Пифагор — был воплощением бога-лучника Аполлона.

Все более поздние литературные источники, содержащие информацию об Эмпедокле, — как рационалистические, так и мистические или мифологические — производят впечатление неудачных попыток истолковать древние и уже не вполне понятные предания. Современные исследователи, разумеется, подходят к подобным материалам с осторожностью. Например, Чарльз Кан отказывается классифицировать Эмпедокла как шамана — на том основании, что мы не располагаем легендами о путешествии Эмпедокла в загробный мир и возвращении из мертвых. Бесспорно, осторожность в академических исследованиях полезна и необходима, да и термин «шаман» в контексте древнегреческой культуры не всегда уместен. Но, тем не менее, исключительная неоднозначность рассказов о смерти Эмпедокла наводит на интересные мысли. В этих рассказах сохранились явственные следы символики, типичной как для шаманизма, так и для греческих мистерий.

 

Гераклид, сообщив о бездыханной женщине и о той славе, которую стяжал Эмпедокл возвращением покойницы к жизни, говорит, что он совершал жертвоприношение близ Писианактова поля, созвав к нему некоторых друзей, среди которых был и Павсаний. После пира гости отошли отдохнуть в стороне, под деревьями ближнего поля или где кому хотелось, а Эмпедокл остался лежать, где лежал; когда же наступило утро и все встали, его уже не было. Стали искать, допрашивать слуг, те твердили, что ничего не знают, как вдруг кто-то сказал, что в полночь он услышал сверхчеловечески громкий голос, призывавший Эмпедокла, вскочил, увидел небесный свет и блеск огней, и больше ничего. Все были поражены; Павсаний вышел и послал лошадей на розыски, но потом велел всем отложить тревогу, ибо, сказал он, случилось такое, что впору лишь молиться: Эмпедоклу теперь надо приносить жертвы как ставшему богом[11]

 

Чье повеление передал Павсаний, не уточняется, но сам тон и дух его речи заставляют предположить, что он получил некое откровение или оракул. Далее Диоген сообщает:

 

Гиппобот уверяет, что, встав от застолья, Эмпедокл отправился на Этну, а там бросился в огнедышащее жерло и исчез — этим он хотел укрепить молву, будто он сделался богом; а узнали про это, когда жерло выбросило одну из его сандалий, ибо сандалии у него были медные. Но Павсаний с таким рассказом не согласился[12].

 

Многие авторы указывали, что эта версия восходит к недоброжелательному и рационализирующему пересказу более древних преданий. Напомним, что Деметра, отправляясь на розыски Персефоны, похищенной именно на Сицилии, зажгла факелы от огня Этны. Кроме того, непарная сандалия — символ Гекаты, тесно связанной с обеими этими богинями.

Диодор Эфесский тоже приписывает Эмпедоклу гибель в огне; однако в «письме Телавга» утверждается, что Эмпедокл поскользнулся, упал в море и утонул. Еще одна версия, приведенная у Диогена, принадлежит Деметрию Трезенскому: «…будто он, по Гомерову слову,

 

...к бревну потолка прикрепивши отвесную петлю,

Горло стянул, а душа изошла в чертоги Аида [“Одиссея”, XI.278]».

 

Вдобавок, Диоген упоминает предание, по которому Эмпедокл умер, упав с колесницы по дороге на какое-то празднество в Мессену: «…сломал себе бедро, от этого захворал и скончался <…>; гробница его находится в Мегарах». На какое именно празднество он ехал, не сообщается; быть может, то были торжества в память о Пелопсе, в мифах о котором фигурируют и падение с колесницы, и смерть от утопления? Местом смерти Эмпедокла одни версии называют Сицилию, а другие  — Пелопоннес (часть материковой Греции к югу от Истма). В частности, Пелопоннес указывается в версии с гибелью от падения с колесницы. В ходе колонизации между этой областью Греции и  Сицилией сложились тесные связи; так, на Сицилии были свои Мессена и Мегары, названные в честь пелопонесских городов.

В греческих Мегарах к тому времени уже была одна знаменитая гробница — усыпальница Мегарея, сына Посейдона. Рядом с захоронениями подобного рода обычно возникали оракульные святилища. Кроме того, в Мегарах почитали Аполлона в образе каменной пирамиды, чему находятся близкие параллели во фракийских культах. Эмпедокл идеально подходил на роль покровителя оракульной усыпальницы — как при жизни, в качестве прорицателя, так и после смерти, в качестве даймона при святилище. В некоторых подобных святилищах (например, Трофония) для получения ответа вопрошающий должен был совершить символическое путешествие в загробный мир и обратно. Но, как бы то ни было, литературная традиция приписывает Эмпедоклу (обогатившему оккультную философию учением о четырех стихиях) четыре рода смерти: от огня, от воздуха (повешение), от воды и от земли (падение с колесницы). Разумеется, предания о смерти Эмпедокла сочинены не им самим (точно так же, как рассказ о смерти Моисея в Пятикнижии написан не самим Моисеем), однако сбрасывать их со счетов не следует. Они отражают те верования и традиции, которым Эмпедокл следовал при жизни. А тем осторожничающим ученым он сам, пожалуй, мог бы ответить, что, вопреки их опасениям, ему все же довелось потолковать с Аидом и найти общий язык.

 

Стихия

Ритуальная смерть

Божество

Божество (вариант)

Огонь

Вулкан

Зевс

Аид

Воздух

Повешение

Гера

Зевс

Земля

Падение с колесницы

Аид

Гера

Вода

Утопление

Нестида

Нестида

 

 

Стихия

Сторона света

Знак зодиака

Имя короля стихии

Варианты имени

Род стихийных духов

Огонь

Восток

Овен

Баэль

Ориенс, Магоа

Саламандры

Земля

Юг

Козерог

Амаймон

 

Гномы

Воздух

Запад

Весы

Паймон

 

Сильфы

Вода

Север

Рак

Аритон

Эгин, Гаап

Ундины

 

Параллели из магических папирусов

 

Нижеследующий ритуал из магических папирусов имеет много общего с обрядами народной и гримуарной магии. Некоторые из таких параллелей выделены в цитате полужирным курсивом. После отрывка из папирусов я привожу для сравнения ритуал из гримуара «Кабалла Черной Курочки».

 

PGM XI.a 1—40

Старая служанка Аполлония Тианского. Возьми череп Тифона [т.е. осла] и начертай на нем кровью черного пса следующие знаки: «САБЕРРА (SABERRA)». Затем ступай в удобное место, на берег реки или моря или на распутье дорог, и в полночь зарой этот череп в землю, наступи поверх него левой ногой и скажи так:

 

«ЭРИФИЯ [более вероятно — ИЛИФИЯ] МЕРОПЭ ГЕРГИРО ХЕФИРА АНАПЕРУХ … ЛИРОФИЯ ГЕГЕФИРА ЛОЛИН ГУГОГЭ АМБРАХА БИ … ЭБИЛЭ МАРИФЕЯ МПРУХЭ АБЕЛЬ ЭФИРАО АП … ОХОРИЭЛА МОРЕФИРА ФЕХИРО ОСРИ ФОЙРА АМЕРИ … ФЕ. УФЕРА ГАРГЕРГИО ТИФЕМИМЭ МЕРАПСЕХИР АОРИЛ.

(ERITHYIA [EILEITHYIA] MEROPE GERGIRO CHETHIRA ANAPEROUCH … LYROPHIA ГЕГЕФИРА LOLYN, GOUGOGE AMBRACHA BI … AEBILE MARITHAIA MPROUCHE ABEL ETHIRAO AP … OCHORIELA MORETHIRA PHECHIRO OSRI PHOIRA AMERI … PHE UTHERA GARGERGIOTITHEMYME MERAPSECHIR AORIL).

Приди, явись, о богиня, именуемая Хозяйкой Дома [Нефтида]!»

 

Сказав это, увидишь восседающую верхом на осле женщину прелести необычайной, красоты небесной, невыразимо прекрасную и юную. Как только увидишь ее, поклонись с почтением и скажи: «Благодарю тебя, госпожа, за то, что явилась мне. Да буду я сочтен достойным в глазах твоих! Да будет благосклонно ко мне твое величество! И да исполнится все, о чем я тебя попрошу».

Богиня скажет тебе в ответ: «Что у тебя на уме?»

А ты скажи: «Мне нужна [от тебя] служба по дому».

Тут она сойдет с осла, сбросит свое прекрасное обличье и обернется старухой[19]. И старуха эта скажет тебе: «Я буду служить и угождать тебе».

Сказав это, богиня вновь облечется своей красотой, которую только что сбросила, и попросит, чтобы ты ее отпустил.

Но ты скажи богине: «Нет, госпожа! Ты будешь служить мне, пока я не получу ее[20]».

И лишь только богиня это услышит, она подойдет к той старухе, и вынет у нее коренной зуб, и вырвет зуб у своего осла, и даст тебе оба зуба; и после того старуха уже не сможет уйти от тебя, если только ты сам ее не отпустишь. И с того часа ты обретешь великие блага в изобилии, ибо она будет исполнять все, чего только пожелает твоя душа. И будет охранять все твое имущество и, среди прочего, дознаваться, не злоумышляет ли о тебе кто-нибудь.

И будет доносить тебе обо всем, и никогда тебя не покинет: столь велика будет ее благосклонность к тебе. Впрочем, если ты пожелаешь, то есть способ отпустить ее (но ни в коем случае этого не делай!) Возьми ее зуб и зуб того осла, разведи костер и брось в огонь, и та старуха возопит и исчезнет бесследно. Даже и не думай о том, чтобы отпустить ее, ибо вновь призвать ее невозможно.

А для того, чтобы отпустить богиню, когда та оставит старуху служить тебе, скажи так: «МЕНЕРФЕР ФИЭ ПРАХЕРА ЛИЛОРИ МЕЛИХАРЭ НЕХИРА (MENERPHER PHIE PRACHERA LYLORI MELICHARE NECHIRA)». Когда старуха услышит эти слова, богиня сядет на осла и удалится.

Филактерии для этого обряда: череп осла. Укрепи ослиный зуб серебром, а зуб старухи — золотом, и носи их с собою всегда; и если сделаешь это, старуха не сможет тебя покинуть. Этот обряд проверен на деле.

 

Ближайшую параллель этому ритуалу составляет, пожалуй, обряд достижения невидимости, описанный в «Истинном гримуаре»[21] и  в «Каббале Черной Курочки», хотя читатели, знакомые с гримуарной магией и народными магическими традициями, наверняка припомнят и другие подобные методы.

 

Каббала Черной Курочки, именуемая также Тайною Черной Курицы

 

Найди черную курочку, которая еще никогда не неслась и к которой не приближался ни один петух, и возьми ее так, чтобы она при этом не закудахтала. Это следует сделать в одиннадцать часов вечера. Когда курочка уснет, схвати ее за шею и сдави так, чтобы она не смогла издать ни звука. Затем ступай по большой дороге на перекресток двух дорог и там, ровно в полночь, начерти круг кипарисовым жезлом; встань в центре и разрежь тело курочки пополам, трижды повторив эти слова: «Eloim, Essaim, frugativi et appelavi» (искаж. лат. «Элоим, Эссаим, приди с миром и говори со мной»).

 

Затем повернись лицом к востоку, преклони колени и вознеси молитву. Исполнив это, прочти Великое Воззвание, и тогда пред тобою явится нечистый дух, облаченный в алый плащ со свинцовым блеском, желтый сюртук и штаны водянисто-зеленого цвета. Голова у него будет как у собаки, уши — как у осла, и на голове — два рога; ноги же будут как у коровы. Он спросит, чего ты желаешь. Скажи ему, что тебе угодно более всего на свете, ибо он будет не способен тебе отказать и сделает тебя пребогатым, а значит, и счастливейшим из смертных[22].

 

Отношения между Нефтидой и старухой в первом из описанных обрядов — яркий пример самой идеи, на которой основываются обращения к демону с просьбой о фамильяре (точнее говоря, паредре, или магическом помощнике), одновременно и связанном с ним, и отдельном от него. Место проведения ритуала — на распутье дорог — чрезвычайно характерно для этого рода магии и свидетельствует о том, что магические традиции Средневековья и Нового времени сохранили некоторые связи с магией античности. И даже заключительная фраза ритуала, описанного в папирусах (заверение в том, что этот обряд проверен на деле), выглядела бы совершенно уместно и в каком-нибудь средневековом гримуаре (см., например, «Книгу Тайн» Альберта Великого и другие источники).

 

Геката и дактили в магических папирусах

 

Истоки обряда, описанного в PGM LXX.4—25, очевидным образом следует искать в мистериальной культовой практике. Редактор магических папирусов, Ганс Дитер Бец, посвятил этому обряду отдельную статью. Он датирует его концом III или началом IV века н.э. и обнаруживает в нем элементы мистериального ритуала катабазиса. Как и подобает ритуалу катабазиса, обряд начинается со спуска в пещеру, которую, разумеется, можно сравнить с пещерами в прорицалище Трофония и других некромантейонах и даже с гротом Митры.

При этом ритуал из папирусов озаглавлен как «Заговор Гекаты Эрешкигаль от страха перед наказанием [в загробном мире]». Уже одно это свидетельствует о его эсхатологической подоплеке. Ритуал содержит немало интересных подробностей и, в том числе, описание двух аутентичных защитных жестов. Он предваряется двумя краткими заклинаниями (PGM LXIX.1—3 и PGM LXX.1—4), содержащими схожие словесные формулы. В первом из них предписывается повторить дважды слово ФНУНЕБЕЭ (PHNOUNEBEE), а затем сказать: «Дай мне свою силу, ИО АБРАСАКС, дай мне свою силу, ибо я — АБРАСАКС», — и повторить всю эту формулу целиком семь раз, держа большие пальцы поднятыми кверху. Второе заклинание, от которого, по-видимому, сохранился только фрагмент, описывается как «филактерия и заговор на победу»: «АА ЭМПТОКОМ БАСИМ (EMPTOKOM BASYM), защити меня». Далее следует, собственно, ритуал, в начальных строках которого указывается, что оператор должен отождествиться с Эрешкигаль (которая в тот период, в свою очередь, отождествлялась с Гекатой), «поднявшей большие пальцы вверх» (уже знакомый нам жест). Эту формулу магу или посвященному предписано использовать при встрече с хтоническим духом в подземном мире. Если «он», то есть дух, все равно приблизится, не испугавшись вышеприведенной формулы и жеста, то маг должен совершить другой магический жест, а именно — взяться за свою правую пятку. Далее следует дополнительная процедура — перечисление символов Гекаты: дева, собака, змея, венок, ключ, жезл глашатая, золотая сандалия. Очевидно, что всё это — символы из мистериальных обрядов, и все они неоднократно встречаются в других ритуалах из папирусов.

Далее следует заклинание, вызвавшее особый интерес у Г.Д. Беца и чрезвычайно важное для нашего исследования. В нем использованы один из вариантов «эфесских письмен» и утверждение о том, что заклинатель прошел посвящение, спускался в подземные палаты дактилей и созерцал там святые вещи (вышеупомянутые символы Гекаты). Эту формулу предписывается произнести на перекрестке дорог, и хотя под таковым может пониматься и обычный земной перекресток, он, тем не менее, отождествляется с перекрестком в стране Аида. Далее следует очень характерное указание: «…повернись и беги», — то есть, уходи не оглядываясь. Контекст обряда здесь резко меняется, а вместе с ним меняется и пол потенциально опасного духа. «…ибо она является в подобных местах», — поясняется в тексте, и становится понятно, что речь идет о Гекате.

Затем приводится дополнительное указание, по-видимому, относящееся к той же формуле: если произнести ее поздно ночью, загадав вопрос, то во сне получишь на него ответ. А затем следует еще одно ее применение, более серьезное: если какой-нибудь подземный дух увлечет тебя навстречу смерти, то прочитай эту формулу, одновременно рассыпая кунжутные семена, и ты будешь спасен. В подобной ситуации может оказаться и шаман, путешествующий по нижнему миру, и дух умершего, который при жизни был посвящен в мистерии и обрел тайное знание.

Все эти формулы предназначены для применения в подземном мире, хотя на первый взгляд служат различным целям. Далее описывается еще один ритуал, в котором тоже явственно распознается символика Гекаты: следует вылепить лепешку из лучших отрубей, сандалового дерева и самого острого уксуса, какой только удастся раздобыть, и написать на ней имя жертвы. При этом оператор должен смотреть на некий колдовской свет, повторяя имя Гекаты (хотя, вероятнее всего, подразумевается, что надо повторять магическую формулу, приведенную в начале обряда: «ФОРБА ФОРБА БРИМО АЗЗИЕБИЯ [PHORBA PHORBA BRIMO AZZIEBYA]»). После этого следует добавить просьбу о том, чтобы жертва лишилась сна. Несмотря на отсутствие дальнейших указаний, вполне очевидно, что лепешку следует оставить на перекрестке как ритуальное подношение. На это указывает и общий контекст ритуала, и ее сходство с лепешками, предназначенными для Кербера. Далее приводятся и другие защитные формулы, одну из которых предписывается произносить «через два ножа» (что вызывает в памяти магическое применение мечей в балканских ритуалах, имеющих схожее мистериальное происхождение).

Эта подборка защитных формул чрезвычайно интересна во многих отношениях. Формула «АСКЕЙ КАТАСКЕЙ (ASKEI KATASKEI)», как и следовало ожидать, соотносится с дактилями, но вдобавок именуется «орфической», что весьма необычно. С моей точки зрения, это вовсе не означает — и попросту не может означать, — что она служит для инвокации Орфея, как предполагает Джордж Лак в книге «Arcana Mundi». Скорее, в этом просто отразилось древнее представление о том, что обряды дактилей подпадают под покровительство Орфея или, как мы бы могли сказать сейчас, относятся к орфической школе.

На практическом уровне очевидно, что и эта формула, и перечисление символов Гекаты (восходящее к некоему ритуалу посвящения) используются здесь как приемы магической защиты в разнообразных ситуациях, связанных с подземным миром. Кроме того, предписание «уйти не оглядываясь» перекликается и с мифом об Орфее, и с описанием магического обряда, который провел Ясон, чтобы добыть золотое руно. Не вызывает сомнений, что всё это — аутентичные и широко известные в свое время жесты и методы, применимые и в современной практике.

Вышеперечисленные символы Гекаты упоминаются в папирусах неоднократно и в различных контекстах. При этом на первый план выступает некая женская и лунная фигура, уравновешивающая солярно-пантеистическое божество (Абраксаса, Гелиоса-Эона и т.п.). Один из подобных текстов (PGM VII.756—794) требует особого внимания. Он содержит перечень из четырех звуков и двадцати восьми символов. Количество символов предполагает произведение четырех и семи, где семь — количество планет или гласных букв греческого алфавита. По содержанию инвокация обращена к лунно-пантеистической богине, выше которой стоит только сотворивший ее ИАО. Она — «госпожа всего мира». Двадцать восемь символов перечисленные в тексте, соотносятся со стоянками Луны, названия которых я позволил себе заимствовать из гримуарной традиции (с некоторыми дополнениями). Заключительные семь символов отличаются от остальных, так как не имеют отношения к животным, поэтому я взял на себя смелость дополнить их символическими животными из близких по содержанию ритуалов, встречающихся в папирусах. В результате получилась система, способная несколько упростить работу с лунными стоянками.  Волноваться по поводу того, что я допустил ошибки в соответствиях, не стоит: лунные животные, в сущности, взаимозаменяемы по своему символическому смыслу, и «правильного» их порядка попросту не существует. С таким же успехом — по примеру других лунных ритуалов — можно использовать всего четыре группы по семь любых лунных животных в каждой.

Ассоциация лунных стоянок с арабской астрологией — это всего лишь распространенное заблуждение. В этом отношении, как и во многих, многих других арабы всего лишь заимствовали и развили эллинистическую традицию. Однако остается вопрос: откуда систему лунных стоянок взяли греки? Исследователи уже установили, что к халдейской традиции она не имеет отношения. Так что наиболее вероятный источник этой системы — индийская астрология, в которой лунные стоянки учитывались еще с ведических времен. У индийцев их заимствовали астрологи эллинистической эпохи, а у тех, в свою очередь, — современные западные астрологи. Тропическая астрология, в которой за точку отсчет принимается нулевой градус Овна, — не единственная возможная система для работы со стоянками, но здесь мы используем именно ее как самую простую. Она вполне согласуется и с гримуарной традицией, и с современными астрологическими методами. Поэтому отказ от индийской сидерической системы в данном случае вполне оправдан: в своей области она весьма эффективна, но не вписывается в синкретическую традицию, которую мы рассматриваем в этом исследовании.

 

Астрологическая магия и боги

 

Халдейский пантеон

Олимпийский пантеон

Римский пантеон

Гоэтический подтекст

Ниниб

Кронос

Сатурн

Дионис-Хтоний

Мардук

Зевс

Юпитер

 

Нергал

Арес

Марс

 

Шамаш

Гелиос

Сол

Дис-Патер

Иштар

Афродита

Венера

 

Набу

Гермес

Меркурий

 

Син

Селена

Лýна

Персефона

 

Лунные соответствия между символами из магических папирусов, духами «Истинного гримуара» и духами кимбанды

 

Куспиды (начальные точки) лунных стоянок

Символические животные из магических папирусов

Духи «Истинного гримуара»

Духи кимбанды, соответствующие духам «Истинного гримуара»

0° Овна

Вол

Люцифер

Эшу Люцифер

12° Овна

Гриф

Сатанахия

Эшу Марабу

25° Овна

Бык

Аглиарепт

Эшу Мангейра (Эшу Мангового дерева)

8° Тельца

Скарабей

Тархимах

Эшу Транка-Руас (Эшу, Закрывающий Пути)

21° Тельца

Сокол

Флерути

Эшу Тирири

4° Близнецов

Рак

Бельзебут

Эшу Мор

17° Близнецов

Пес

Саргатанас

Эшу Велуду (Эшу-Бархат)

0° Рака

Волк

Небирос

Эшу дус Риус (Эшу Рек)

12° Рака

Змей

Астарот

Эшу Рей дас Сети Энкрузильядас (Эшу-Король Семи Перекрестков)

25° Рака

Конь

Скирлин

Эшу Калунга (Эшу-Кладбище)

8° Льва

Коза

Клаунех

Эшу да Педра Негра (Эшу Черного Камня)

21° Льва

Аспид (или царский урей)

Мусисин

Эшу да Капа Прета (Эшу Черный Плащ)

4° Девы

Молодой рогатый козлик

Бехауд

Эшу дус Вентус (Эшу Ветров)

17° Девы

Козел

Фримост

Эшу Кебра-Галью (Эшу, Ломающий Ветви)

0° Весов

Кинокефал (бабуин)

Клепот

Эшу Помба-Жира, Помба-Жира Райнья да Прайя (Королева Побережья)

12° Весов

Кошка

Киль

Эшу Сети Кашоэйрас (Эшу Семи Водопадов)

25° Весов

Лев

Мерсильд

Эшу дас Сети Крузес (Эшу Семи Крестов)

8° Скорпиона

Леопард

Клистерт

Эшу Тронкейра

21° Скорпиона

Мышь-полевка

Сирхад

Эшу дас Сети Поэйрас (Эшу Семи Прахов)

4° Стрельца

Олень

Хиепакт

Эшу дас Матас (Эшу Лесов)

17° Стрельца

Полиморф (драконесса)

Хумотс

Эшу дас Сети Педрас (Эшу Семи Камней)

0° Козерога

Дева (Кобыла)

Сегал

Эшу Жира-Мунду (Эшу-Мировращатель)

12° Козерога

Факел (Собака)

Фруциссьер

Эшу дус Семитериус (Эшу Кладбищ)

25° Козерога

Молния (Волчица)

Гуланд

Эшу Морсегу (Эшу Летучая Мышь)

8° Водолея

Гирлянда (Корова)

Сургат

Эшу дас Сети Портас (Эшу Семи Дверей)

21° Водолея

Кадуцей (Верблюд)

Мораил

Эшу да Сомбрас (Эшу Теней)

4° Рыб

Дитя (Голубь)

Фрутимьер

Эшу Транка-Тудо (Эшу, Закрывающий Всё)

17° Рыб

Ключ (Сфинкс)

Юктигарас

Эшу Мараба

 

Заклинание вулканических духов

Право, множество есть на земле и других огнедышащих гор, так что невозможно напастись на них гигантов и Гефестов.
— Филострат, «Жизнь Аполлония Тианского[23]

Приступая к этой любопытной теме, обратим внимание на цитату из «Рассуждения о природе духов» Георга Пикториуса (трактата, публиковавшегося в Англии под одной обложкой с «Четвертой книгой оккультной философии»):

 

Говоря о чудесах, Аристотель упоминает одну гору в Норвегии, именуемую Гекельберг и окруженную со всех сторон морем. От нее, мол, непрерывно несутся скорбные голоса, словно там вопят и воют все духи ада, да так громко, что их ужасный шум и рев разносится кругом едва ли не на милю; приблизиться же к той горе невозможно, ибо путнику мешают слетающиеся к ней во множестве огромные вороны и грифы. И еще он сообщает, что в Липпоре близ Эолийских островов стоял холм, откуда по ночам слышался гром кимвалов и бряцанье медных инструментов вперемешку с таинственными звуками — визгом, смехом и ревом неких духов. Впрочем, ты, Кастор, упомянул о Зазеле, которого, по твоим словам, Павсаний называл также Эвриномом, — и я теперь желаю, чтобы ты поведал мне об этом духе подробнее.

 

Упомянутая в цитате гора — это, разумеется, самая знаменитая горная вершина Исландии, вулкан Гекла. Норвежской она здесь названа потому, что Исландия в прошлом считалась частью Норвегии, которая еще с X века отличалась относительной терпимостью к языческим верованиям. Упоминание о кимвалах и прочих инструментах наводит на мысли о корибантах, и даже если ассоциация с ними сейчас может показаться притянутой за уши, то вскоре мы увидим, что это не совсем так.

Теперь рассмотрим вопрос о вулканических духах подробнее. Следующие материалы заимствованы из гримуарных текстов, включенных в расширенное (1665 года) издание книги Реджинальда Скота «Открытие колдовства» (книга XV, глава VIII). Как и в случае с магическими материалами из автобиографии Челлини в первой книге нашего исследования, я привожу важные для нас отрывки полностью, перемежая их необходимыми комментариями.

 

Способ заклинания фамильяра Луридана (Luridan), именуемого также Белелой (Belelah)

 

Луридан — это северный фамильяр, или домашний дух, ныне ставший слугою Балкина (Balkin), властителя и короля Северных гор. Он [=Луридан] называет себя звездным гением Помонии — одного из Оркадских островов, что у берегов Шотландии. Однако он не живет там постоянно: во дни Соломона и Давида он обитал в Иерусалиме, или Салеме, и был известен там под именем «Белила» (Belilah); затем он пришел [на Британские острова] с Юлием Цезарем и несколько сотен лет провел в Камбрии, сиречь в Уэльсе, наставляя тамошних поэтов-прорицателей в британском стихосложении, и получил там новое имя — Уртин-Вадд Элгин (Urthin-Wadd Elgin), а уж оттуда, в году тысяча пятисотом от Рождества Христова, перебрался на вышеназванный остров, где прожил пятьдесят лет, после чего присягнул на верность Балкину и с тех пор так и остается на службе у этого государя.  

 

Примечательная особенность этого отрывка — стремление вписать образы духов в мифологический контекст, основанный на местных (в данном случае британских) легендах. Духи рассматриваются как «местные жители», несмотря на то, что в далеком прошлом времен царя Соломона они обитали на Ближнем Востоке. Любопытно также упоминание о древних римлянах: оно указывает на глубокую древность (подлинную или вымышленную) тех «отечественных» преданий, с которыми смешались заимствованные легенды. Но самого пристального внимания в этом абзаце заслуживают слова о традиции валлийских бардов, поскольку и в греческой, и в кельтской культурах поэзия тесно связывалась с магией. Как нетрудно увидеть, все эти интерпретации основаны не на каких-то умозрительных домыслах, а непосредственно на цитируемом тексте.

 

Он — воздушный дух из чина Глаурона (Glauron); и говорят, что он способен к продолжению рода таким же образом, как смертные. Его хозяин часто посылает его с поручениями в Лапландию, Финляндию и Стрик-финию (Strik-finia), а также в самые северные области России, граничащие с Северным Ледовитым океаном. Его обязанности ([которые он выполняет], будучи призван магами) заключаются в том, чтобы разрушать крепости врагов, еженощно уничтожая все то, что они построили за день, а также гасить [их] огни и делать так, чтобы они не могли поджечь порох для пушек, — ибо по своей природе он враждебен огню и состоит в одном из тех многих легионов, которые под началом его хозяина ведут непрестанные войны с огненными духами, населяющими гору Гекла в Исландии, и стремятся угасить их пламена, духи горы же защищают свои пламена от его хозяина и легионов.

 

Это описание, несомненно, вдохновлено упоминанием о горе Гекле в трактате Пикториуса, однако в народе об этой горе действительно ходили легенды, и автор использует их для частичной локализации духов, о которых идет речь. В «Истории северных народов» Олауса Магнуса (1555) приводится много сведений о магии в Швеции и Норвегии, и под влиянием этого труда северные страны обрели в Европе репутацию истинных оплотов волшебства. Многие магические элементы скандинавской культуры определенно были известны на Британских островах, и сам этот гримуар, который я здесь цитирую, был, по преданию, составлен норвежским магом по имени Вагануст. Другое устойчивое предание гласит, что во времена Елизаветы I в Англии жили многие норвежские маги.

 

В этой войне они истребляют и уничтожают друг друга без пощады. Их могучие и свирепые отряды сходятся на битву в воздухе над морем, убивая и круша друг друга.  И в таких боях многие огненные духи гибнут, если враг уводит их прочь от горы, чтобы сразиться над водой. И напротив, когда битва идет на самой горе, потери несут духи воздуха, и после того еще много дней по всей Исландии, России и Норвегии несутся их скорбные вздохи и великий плач.

Обратимся, однако, к тому, как заклясть вышеназванного духа. Для этого в лунную ночь, в какой-нибудь уединенной долине, маг должен начертить круг шестнадцати футов в поперечнике, а внутри него — еще один круг, отстоящий от первого на фут. Оба эти круга надлежит чертить мелом. Заклинатель же должен подпоясаться кожами двух змей, связанными вместе, и на шапку свою навязать еще много змеиных кож, чтобы они свисали спереди и сзади. И так же, мелом, пусть начертит с одной стороны круга образ огненной горы:

 

 

Здесь особого внимания заслуживает удивительное облачение мага, параллели которому находятся и в других главах «Открытия колдовства». В этом облачении определенно есть нечто шаманское, и мы не можем представить себе другого источника для подобного костюма, кроме традиционных одеяний северных шаманов.

 

И пусть напишет вокруг той горы такие имена: Глаурон (Glauron), Опоток (Opotok), Балкин (Balkin), Опоток (Opotok), Уртин (Urthin), Опоток (Opotok), Свакнар (Swaknar), Налах (Nalah), Опоток (Opotok) . Изобразив же гору, пусть освятит ее такими словами: Офрон (Ofron), Анефератон (Anepheraton), Барон Баратрон (Baron Barathron), На хальге тур гекла (Nah halge tour hecla), во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. .  Освятив гору, маг должен вписать между кругами такие слова: Уртин (Urthin)Мальк хии (Malc hii)Киддал Каттрон (Kiddal Kattron) Агла (Agla)  Глаура (Glaura)  Эашамо (Eashamo) Фова (Phowah)  Элохим (Elohim) Иммануэль (Immanuel)  Аминь *.

. Исполнив это, пусть начинает призывать  духа следующим образом.

 

 

 

«О вы, силы востока, Атанатон (Athanaton); запада, Оргон (Orgon); юга, Боралим (Boralim); севера, Глаурон (Glauron): приказываю и повелеваю вам именами грозными, здесь названными, и освящением сей ужасной горы: явитесь перед этим кругом по одному от каждого вашего рода, — силою Иммануэля (Immanuel) и святого имени его!»

Повторив это трижды с великим пылом, заклинатель услышит громкий лязг мечей и шум сражения, и конское ржанье, и звуки труб. А затем, наконец, перед кругом появятся четверо голых карликов, или пигмеев. Говорить они будут на древнем ирландском наречии, но когда ты заключишь их в треугольник, переведут все, что сказали, — а скажут они о том, откуда пришли к тебе и какие чудесные вещи умеют делать. После того маг должен спросить, знают ли они такого фамильяра Луридана, и они ответят: «Hamah ni trulloh Balkin», [то есть] «Он — секретарь, или слуга, Балкина». И когда заклинатель прикажет им привести вышеназванного Луридана, они сей же час приведут его в образе горбоносого карлика и поставят в треугольнике перед магом. Тут маг должен будет связать его клятвой повиновения и своей собственной кровью (но безо всякого договора, который обязывал бы его самого выполнить некие условия), чтобы тот всегда приходил на зов, как только маг трижды повторит его имя: «Луридан, Луридан, Луридан». И чтобы он всегда был готов отправиться, куда прикажет маг, — хоть к туркам, хоть и в самые дальние пределы земли (а он способен добраться туда за час), — и уничтожить все их военные склады.

 

Образ карликов, говорящих по-ирландски, — еще один пример переплетения фольклорных тем с элементами Соломоновой магии. В английских гримуарах мотивы волшебных сказок и легенд встречаются очень часто, и это любопытным образом перекликается с некоторыми особенностями поздней еврейской демонологии, развившейся в Германии и других странах континентальной Европы. Автор несомненно осознаёт глубокую древность и дохристианский характер описываемых духов, но это ничуть не мешает ему рекомендовать христианскую магию для их подчинения.

 

Связав его этой клятвой, маг получит от духа свиток, на котором будет начертано:

 

 

И это не что иное, как контракт, по которому дух обязуется служить магу год и один день. После того маг должен отпустить его до поры до времени, произнеся обычное отпущение.

 

Стоит отметить, что здесь идет речь не о «договоре» (pact), а о «контракте» (indenture), не предполагающем двусторонних обязательств; однако из дальнейшего текста явствует, что все-таки этих духов следовало ублажать. На этом описание ритуала завершается, но далее в том же источнике (книга XVI, глава IV, параграф 24) приводятся следующие сведения:

 

Но оставим в покое воды и скажем немного к природе пламенных, или огненных, духов, населяющих горы Гекла, Этна, Пропо Шам (Propo Champ) и Поконцы (Poconzi), где эти могучие воители держат свои дворы и замки. Некоторые полагают, что это не звездные, но адские духи, проклятые души, прикованные на некий срок к этим пылающим горам за свои грехи. Мнение это достойно уважения, однако следует отметить, что явления и звуки, шумы, грохот и лязг, слышимые в окрестностях исландской Геклы и в других местах, большею частью производятся отлученными [от Эфира?] звездными созданиями, которые не способны ни на добро, ни на зло, но имеют промежуточную растительную природу и по растворении своего природного носителя снова возвращаются в первозданный Эфир.

 

Этот отрывок не просто проливает свет на мнения богословов того времени, но и содержит гораздо более важную информацию: легенды, окружающие Геклу, здесь ставятся в один ряд с преданиями об Этне, восходящими, в свою очередь, к мифам о Гефесте или Вулкане.

Ассоциации между описанными здесь духами и персонажами языческих мифов вовсе не так неуместны, как может показаться на первый взгляд. Об этом ясно свидетельствуют предыдущие отрывки (книга XVI, глава IV, параграфы 7, 9):

 

…земные духи <…> подразделяются на семь ступеней согласно местам, в которых они обитают, а именно, в лесах, горах, пещерах, на болотах, в рудниках, в развалинах, заброшенных местах и старинных постройках. Древние язычники знали их под различными именами: нимфы, сатиры, ламии, дриады, сильваны, кобольды и так далее. К ним же, в частности, относятся эльфы, обитающие по большей части в горах и в полостях земли и способные вызывать странные видения на земле, среди лугов или в горах, являясь в образах мужчин и женщин, солдат, королей или детей при высокородной матери, или же как всадники, одетые в зеленое…

Лары и пенаты, домашние боги древних язычников, определенно и были такими духами, которые могли поселиться в каком-нибудь доме и прожить там несколько лет, пока что-нибудь не вызовет у них недовольства или кто-то из домочадцев не оскорбит их, — и тогда они уходили и больше уж о них никто не слыхивал. Много примеров подобного можно найти у Олауса Магнуса и у Гектора Боэция в его «Истории шотландского племени», где встречаются чудесные рассказы о Робинах Добрых Парнях и прочих из тех, что жили среди людей фамильярами.

 

Словно бы предвидя, что нам, современным читателям, подобные рассуждения могут показаться не вполне понятными, сразу же после этого автор поясняет, что духом-фамильяром такого рода и был Луридан и что его хозяин Балкин (который, по его словам, похож на сатира) — не кто иной, как властелин и отец северных эльфов, населявших Кейтнесс (область на крайнем севере Шотландии) и близлежащие острова. Кроме того, он утверждает, что духи, связанные с необычными явлениями на горе Гекла, принадлежали к тому же разряду.

Из всего вышесказанного с очевидностью следует: маги, составлявшие гримуары, вполне отдавали себе отчет, что те, кого богословы называли злыми духами, тождественны эльфам народных поверий и многим персонажам древней языческой традиции. И несмотря на то, что самих магов и тех, кто обращался к ним за помощью, назвать настоящими язычниками нельзя (исключение составляли только обитатели некоторых относительно изолированных регионов, таких как Исландия, и стран Балтии), они по-прежнему хранили веру в языческих домашних богов (пусть и переименованных в фамильяров),  и вера эта оказалась куда более устойчивой, чем культы высших богов, составлявших древние пантеоны.

Приведем еще одну магическую операцию из того же источника (книга XV, глава IX), в которой также используется изображение вулкана.

 

 

Как вызвать духа Балкина — хозяина Луридана

 

Как и в предыдущей главе, заклинателю предписывается изобразить подобие горы Геклы внутри круга, но теперь вокруг нее следует разместить такие имена: Рахуниэль (Rahuniel), Серафиэль (Seraphiel), Гиниэль (Hyniel), Райель (Rayel), Фрасиэль (Fraciel). Это имена олимпийских ангелов, правящих севером и властвующих надо всеми воздушными духами, которые обитают в северных краях. При вызывании этого духа надлежит использовать власть перечисленных имен, ибо он — великий и весьма надменный властитель и не придет без сильных и могущественных заклинаний.

 

Перечисленные здесь ангельские имена очень похожи на те, что упоминаются в «Гептамероне» как «ангелы пятого неба, правящие вторником, коих надлежит призывать» с севера: Рахумель (Rahumel). Хиниэль (Hyniel). Райель (Rayel). Сефариэль (Sephariel). Матиэль (Mathiel). Фрасиэль (Fraciel). Это еще одно свидетельство в пользу того, что тема Геклы восходит к «Четвертой книге», издававшейся под одной обложкой с английским переводом «Гептамерона».

 

Поэтому маг должен начертить на девственном пергаменте две печати Земли и подпоясаться поясом из медвежьей шкуры мехом внутрь, на котором снаружи будут начертаны такие имена:  Альфа (Alpha)  Коронзон (Coronzon), Ях (Yah), Таниах (Taniah), Адонаи (Adonay) Сонкас (Soncas) Дамаэль (Damael)  Angeli fortes [лат. «Ангелы сильные»] пур пур (pur pur)  Элибра (Elibra), Элохим (Elohim)  Омега (Omega)  per flammam ignis [лат. «пламенем огня»]  per vitam Coronzon [лат. «жизнью Коронзона»]  Аминь (Amen) .

 

В этом отрывке обнаруживается много интересных и важных деталей. Во-первых, печати Земли, приведенные в более ранней части «Открытия колдовства», выполняют, по существу, такую же защитную роль в ритуалах инвокации, как некоторые из пентаклей, известных по «Ключу Соломона». 

 

 

Знаки ангелов семи дней с их именами, фигурами, печатями и талисманами, а также печати Земли

 

Эти печати, как другие два талисмана из книги Скота, воспроизведенные ниже, — фигуры более простые и древние, чем пентакли из поздних версий «Ключа Соломона», хотя и не такие древние, как те, что приводятся на иллюстрациях к самой ранней его греческой версии.

 

 

Надписи под талисманами

Слева: Тому, кто носит этот знак на себе, будут оказывать почтение все духи.

Справа: Тот, кто носит этот знак на себе, не убоится никакого врага, но убоится [одного только] Бога.

 

Затем следует описание магического пояса, повлиявшее на составителя «Гоэтии царя Соломона» (наряду с именами духов из трактата Иоганна Вейера, которые получили известность в Англии благодаря переводу Реджинальда Скота, опубликованному в том же «Открытии колдовства»). Среди прочего, на поясе полагается написать имя «Коронзон», первое упоминание которого по ошибке часто приписывают Джону Ди. На самом деле никакой линии преемственности между трудами Ди и этим гримуаром не прослеживается, так что имя «Коронзон» здесь, по всей видимости, восходит к какому-то другому источнику.

Дневники Джона Ди были опубликованы в 1659 году Мериком Казобоном, а цитируемые материалы были добавлены к расширенному изданию «Открытия колдовства» в 1665-м, но имеют более раннее происхождение. Они включают в себе элементы из «Гептамерона», впервые опубликованного на английском десятью годами раньше. Однако печати Земли были включены еще в первоначальный текст «Открытия…», увидевший свет в 1584-м, за сто с лишним лет до казобоновского издания. Между тем, именно в апреле 1584 года имя «Коронзон» впервые появилось в дневниках Ди, и, таким образом, должно было фигурировать в гримуарной традиции и до этой даты, и до первой публикации «Открытия колдовства».

Более того, анализ текстов Ди показывает, что это имя не было неотъемлемой частью енохианской системы. Оно не выведено из енохианских скрижалей; и несмотря на то, что это имя, согласно дневникам Ди, упоминает ангел Гавриил, весьма вероятно, что Ди и Келли еще раньше вычитали его из цитируемого гримуара или другого родственного текста. Не исключено даже, что «Коронзон» — это искажение имени Кроноса, упоминаемого в таких источниках, как «Пикатрикс», или, возможно, в каком-то византийском магическом трактате, послужившем прообразом «Ключа». Но, так или иначе, в контексте рассматриваемого гримуара имя «Коронзон» призывается для защиты оператора и не имеет никаких зловещих коннотаций.

Имя «Сонкас», которое также предписывается поместить на поясе из медвежьей шкуры, тоже заимствовано из «Гептамерона»: так зовут одного из ангелов вторника, связанного на сей раз не с севером, а с западом. А теперь вернемся к тексту:

 

Кроме того, пусть запасется черной священнической ризой длиной до лодыжек и новым мечом с надписью «Агла» (Agla) на одной стороне и «Он» (On) — на другой. И пусть на протяжении трех дней перед тем, как исполнить задуманное, соблюдает особую воздержанность и чистоту. Когда же придет назначенная ночь, пусть возьмет с собой глиняный сосуд с разведенным в нем огнем и небольшую склянку с собственной кровью, а также немного смолы или живицы, какая выступает на еловых деревьях.

 

Надпись на мече соответствует описанию из «Гептамерона». Наставление о еловой смоле в качестве благовония не может не радовать глаз: перед нами очередной признак того, что Соломоновы методы в этом гримуаре успешно адаптированы к местным условиям.

 

Прибыв же в назначенное место в какой-нибудь уединенной долине, пусть начертит мелом круги, подобные предыдущему, то есть один внутри другого, и впишет между ними по окружности эти могучие имена: Отеос он Патон (Otheos on Pathon) Брешит (Breschit), Хашамаим (Hashamaim), Вахарец Вахайя (Waharetz Wahayah)  Тоху (Tohu)  ва Боху (va Bohu)[24]     magnus es tu ben Elohim qui super alas ventorum equitaris [лат. «велик ты, Элохим, шествующий на крыльях ветров»].

 

Первая часть этой надписи в круге явно восходит к еврейскому тексту Быт. 1:1: «В начале сотворил Бог небо и землю» («Берешит бара Элохим эт ха-Шамаим ве эт ха-Эрец»).

 

Эта надпись по кругу считается среди магов самой сильной и могущественной.

Затем этот круг, гору, огонь, смолу, пояс, ризу, меч и кровь надлежит освятить по способу, приведенному ниже, добавив в конце освящения такие слова:

«Могуч Ты, о Адонаи (Adonay), Элохим (Elohim), Я (Ya), Я Эйе (Ya Aie), Эйе (Aie), Акимой (Acimoy), сотворивший свет дневной и тьму ночную, Ты, пред которым склоняется всякий на небе и на земле, сотворивший Тоху и Боху, сиречь помрачение ума и немоту пред восхитительным! И могучи великолепные ангелы твои, Дамаэль (Damael) и Гуаэль (Guael), пред силою коих склоняются ветры и все воздушные духи! Благослови десницею Твоею сии освященные орудия, изведя из тел их все нечистое, и с ними освяти окружность круга сего! Аминь. Калерна (Calerna), Шалом (Shalom), Шалом (Shalom), Агла он Сассур (Agla on Sassur), Тафрак (Tafrac), Angeli fortes [лат. «ангелы сильные»]. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь, аминь, аминь».

 

Ангелам, упомянутым здесь, снова находятся аналоги в «Гептамероне»: Дамаэль (Damael) и Гуаэль (Guael) — «ангелы пятого неба, правящие вторником, коих надлежит призывать» с востока.

 

Затем пусть заклинатель обметет круг лисьим хвостом и окропит его по окружности собственной кровью, также обмакнув в нее меч или умастив ею последний. А затем, держа этот меч в правой руке, пусть приступает к заклинанию духа:

 

«О великий и могучий Балкин (Balkin), повелитель Глаурона (Glauron), повелитель Луридана (Luridan) и пятнадцати сотен легионов, владыка северных гор и всякого зверя, в них обитающего! Заклинаю и понуждаю тебя святыми и чудесными именами Всемогущего: Иегова (Jehovah), Атанатос (Athanatos) [др.-греч. “бессмертный”]Айонос (Aionos) [др.-греч. “эон”]  Dominus sempiternus [лат. “Господь вечный”]  Алетиос (Alethios) [др.-греч. “истинный”]  Садай (Saday) [ивр. “всемогущий”]  Иегова (Jehovah), Кедеш (Kedesh) [искаж. ивр. “святой”], Эль габор (El gabor) [искаж. ивр. “Бог сильный”]  Deus fortissimos [лат. “Бог наисильнейший”]  Анафератон (Anapheraton), Аморуле (Amorule), Амерон (Ameron)  Пантон (Panthon)  Кратон (Craton) [др.-греч. pankraton — “всевластный”]  Муридон (Muridon)  Иэй (Jay)  Иегова (Jehovah), Элохим пентассерон (Elohim pentasseron) trinus et unus [лат. “тройственный и единый”] . Призываю тебя, вышеназванный дух, и повелеваю тебе силами ангелов и архангелов, херувимов и серафимов, именем могучего князя Коронзона (Coronzon), кровью Авеля, праведностью Сифа и молитвами Ноя, голосами грома и ужасным Судным днем, и всеми вышесказаннами словами, могучими и царственными: явись передо мною здесь, за границей сего освященного круга, без промедления и безо всякого злого умысла, и исполни мои пожелания, да так, чтобы ни сам ты, ни слуги твои не принимали ужасных обличий; приди в покорности, в прекрасном облике и с добрым умыслом и предстань перед этим кругом, который служит мне защитой силою Всемогущего, который его освятил. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

 

Любопытно, что в ходе этого заклинания маг чертит в воздухе знак пентаграммы. Между тем гримуар этот был составлен по меньшей мере за триста лет до того, как в ордене Золотой Зари разработали знаменитый ритуал пентаграммы, к которому, по мнению многих, восходит этот жест.

 

Повторив это заклинание трижды, маг должен тотчас же поставить перед собой огонь и бросить в него еловую живицу, чтобы воскурить ее дымом при явлении призванных духов. И как только они появятся, пусть в тот же миг возьмет кадило с огнем в левую руку, а меч — в правую и с ними поворачивается кругом, чтобы не упустить духов из виду, когда те будут двигаться вокруг границы круга.

Итак, повторив заклинание [трижды], он через краткое время услышит грохот громов и увидит перед собою в долине могучую бурю с дождем и молниями. Через некоторое время все это прекратится, и к кругу устремятся и окружат его бесчисленные карлики или пигмеи верхом на хамелеонах.

Затем придет Балкин со своими слугами. Он предстанет в образе бога Бахуса верхом на козлике, а остальные будут шествовать за ним пешими.

 

Если вспомнить о рассмотренных выше связях между Гефестом и Дионисом, появление Бахуса в контексте «вулканического» заклинания покажется на удивление уместным.

 

Приблизившись к кругу, они испустят изо ртов туман или дымку, от которой омрачится даже свет луны, и мага укроет непроглядная тьма. Но это не должно смутить и устрашить его: туман быстро рассеется, а духи побегут вокруг границы круга вслед за Балкином, своим господином, скачущим верхом на козле. И так они будут двигаться до тех пор, пока маг не приступит к наложению уз, которые свяжут их предводителя, или короля. При этом заклинатель должен держать меч в правой руке, воскуряя перед собой смолу на огне. 

 

Обратите внимание на роль огня, не менее важную, чем в магической операции, описанной в автобиографии Челлини, и в поздних французских гримуарах. Но особенно впечатляет то, что изображение вулкана располагается в круге в точности на том же месте, где «Великий гримуар» и «Истинный гримуар» предписывают поместить жаровню. Возникает соблазн истолковать воскурения смолой как своего рода оживление нарисованного вулкана — подражание дыму, поднимающемуся из жерла  огненной горы. Так или иначе, магический огонь имеет очень важное символическое значение в гоэтических ритуалах, что и не удивительно, если вспомнить о тесной связи древних гоэтов с огнем, а также с горами и вулканами и покровительствующими им божествами. И в свете этого не будет преувеличением заявить, что магический меч восходит к образам волшебного оружия, которое ковали дактили и другие божественные кузнецы в недрах подобных гор.

 

«О Балкин, представший ныне передо мной, заклинаю и связываю тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа, и всеми святыми освящениями, кои я совершил, и могущественными именами небес, земли и ада, которые я употребил и назвал, призывая тебя, и этими печатями, которые ты видишь пред собою, и этим мечом, который я тебе предъявляю, и этим освященным поясом, и всеми вышеназванными предметами, освященными и могущественными. Оставайся в мире и в нынешнем своем обличье пред северной четвертью этого круга, не причиняя вреда ни телу, ни душе, ни имуществу моему, но отвечая правдиво на все мои вопросы, и не уходи отсюда до тех пор, пока я не дам тебе разрешение удалиться. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

Будучи связан этими словами, он сойдет с козла и прикажет своим слугам отступить в глубь долины, а затем мирно предстанет перед кругом, чтобы отвечать на вопросы мага.

После этого маг может потребовать фамильяра, чтобы тот воздвигнул или разрушил замок или крепость за единую ночь; и чтобы тот фамильяр принес с собою пояс завоевания, или победы, препоясавшись коим, маг сможет одолеть всех своих врагов.

Сверх того, этот дух сможет ответить на любые вопросы о громе и молнии, о небесных движениях, кометах и явлениях в воздухе, о море и гладе, о вредоносных и пагубных поветриях, а также о тех, кто обитает на Северном полюсе, и о неведомых чудесах по всему свету.

 

Духи и маги ассоциировались с севером под влиянием вышеупомянутого труда Олауса Магнуса.

 

И если заклинатель пожелает что-либо узнать о местах обитания звездных духов, он [=Балкин] охотно ответит, правдиво и точно описав их обычаи, пищу, образ жизни и занятия.

Когда же маг получит ответы на все вопросы и утолит свое любопытство, из сонма духов выйдет один маленький дух ростом с ладонь, похожий на маленького эфиопа, и великий король Балкин вручит его заклинателю как фамильяра, который останется с ним до конца его дней. Этого фамильяра владелец может назвать любым именем, каким пожелает.

Последние трое из тех, кто владел этим духом, были магами с севера: первый — норвежец Хондурос, называвший его Филенаром (Philenar) и повелевавший им при помощи колокольчика.

Вслед за ним этого фамильяра получили Бенно и его старший сын, называвшие его тем же именем. Последним же стал Сваркцар, священник из Полонии, давший ему имя Мункула (Muncula); и все эти имена хозяева давали ему по своему произволу, так что заклинатель может сам решить, как назвать этого духа.

 

Полония — это латинское название Польши, еще одной «северной» (в воображении авторов гримуара) страны.

 

Когда же заклинатель возьмет этого фамильяра в услужение и под свою опеку, дух Балкин захочет удалиться, ибо все это действо утомит его, если продлится более часа. Маг должен отпустить его по всем правилам, сказав так:

«Коль скоро ты прилежно выполнил мои требования и согласился отныне приходить по первому моему зову, ныне я разрешаю тебе вернуться на твое надлежащее место, не причиняя никому вреда и не подвергая опасности ни человека, ни зверя; ступай же и всегда будь готов явиться по моему зову, ибо я заклял и связал тебя по всем правилам при помощи священных магических обрядов. Повелеваю тебе удалиться в мире и тишине, и да пребудет мир между тобою и мною. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь».

Тогда свита духов вновь соберется вокруг своего владыки, а затем они торжественной процессией пройдут через всю долину. Маг при этом должен повторять «Отче наш» [на латыни], пока духи не скроются из виду и не исчезнут.

Таков способ заклинания вышеназванного духа, изложенный полностью и в соответствии с правилами норвежца Ваганоста (Vaganostus).


1. Пер. С. Шейман-Топштейн.
2. Пер. А. Штейнберга.
3. Аполлоний, «Аргонавтика», III.404—421, пер. Г. Церетели.
4. Там же, III.528—533.
5. Там же, III.844—866.
6. Отрывок из так называемого «Заклинания Медведицы»: «Я призываю вас, о святые, великие мощью, великие славой, великие силой, святые автохтоны, помощники великого бога, могущественные верховные даймоны…».
7. Ямвлих, «О египетских мистериях», V.23, пер. И. Мельниковой.
8. Эмпедокл, «О природе», здесь и далее цит. в пер. Г. Якубаниса.
9. Там же.
1. Эмпедокл, «Очищения», здесь и далее цит. в пер. Г. Якубаниса.
11. Там же.
12. Там же.
13. Там же.
14. Эмпедокл, «О природе».
15. Эмпедокл, «Очищения».
16. Ямвлих, «О Пифагоровой жизни», XXV.113, пер. И. Мельниковой.
17. Диоген Лаэртский, «О жизни философов», кн. VIII, «Эмпедокл»,  пер. М. Гаспарова.
18. Там же.
19. С этого момента богиня раздваивается, представая одновременно в образах старухи и красавицы.
20. Т.е. старуху.
21. Истинный гримуар. Красный дракон. М.: Ганга, Телема, 2012, сс. 81—82.
22. Ср.: там же, с. 108.
23. Пер. Е. Рабинович.
24. «Тоху ва боху» — хаос и бесформенность как состояние земли до начала творения; в русском синодальном переводе Книги Бытия (1:2) переданы эпитетами «безвидна и пуста».

Перевод © Анна Блейз, 2016